Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Вдруг накатило знакомое чувство, колючая щекотка по лицу, по темени: присутствие чужого и одновременно – своего.

У обочины стояла машина с открытым окном, истукан, деревянный мужчина, сидел за рулём и смотрел на меня. Широкая рыжая бородища торчала веником, седые волосы зачёсаны на низкий лоб. Цепкий взгляд из глубоко вырубленных глазниц, поверху прикрытых кустами бровей. Чёрная рубаха с мятым воротом застёгнута до горла, до последней пуговички.

Несколько мгновений я не шевелился – казалось, он сейчас выберется из тачки, подойдёт и заговорит. Но нет, он отвернулся, из-под кормы его машины – огромной и понизу ржавой – вылетело облако чёрного выхлопа. Уехал.

Я приготовился запомнить номер, но не было номера.

Спросил Дуняшку:

– Видела?

– Да.

Я оглянулся на Щепу. Он подходил быстрым шагом.

– Там истукан, – сказал я ему. – Вон машина его, зелёный джип без номеров.

– Он и на меня зырил, – ответил Щепа. – Рожа дикая, да. Но других тут нет, тут не Москва. Не ссы, пацан, ничего не будет. Рано или поздно они должны были нарисоваться. И в ФСБ настучали тоже они, это я уверен на двести процентов.

Щепа отобрал у Дуняшки мороженое, надорвал картонный край и откусил едва не половину.

– А если они тут без номеров ездят, – продолжал он с набитым ртом, – значит, держат серьёзную масть. Сейчас не те времена, чтобы ездить без номеров. Пошли дальше, малыши! Делаем вид, что ничего не случилось.

– А перед кем делать вид? – спросил я. – Этот, который следил, уже уехал.

– Есть и другие, – ответил напряжённый Щепа и повторил: – Есть другие. Стрёмный замес намечается.

Я посмотрел на Дуняшку, ища поддержки, – но девочка ответила тусклым, взрослым взглядом, углы рта опустились вниз.

– Нет, – резко сказала она, – что-то случилось. Надо возвращаться.

Щепа отошёл к краю дороги и выплюнул мороженое, выглядело это отвратительно.

В молчании мы пошли назад быстрым шагом. Я подумал, что рыжебородый истукан, сидящий в ржавом джипе, не просто так просверлил меня взглядом, это было сделано демонстративно. Это значило: “Мы вас видим, мы про вас знаем, и вы знайте, что мы про вас знаем”.

У входа в отель на стоянке меж прочих автомобилей я сразу же увидел давешний упоротый вездеход без номеров, а рядом стоял такой же, только ещё более потёртый, и тоже без номеров, с наглухо затемнёнными стёклами.

Ничего не сказав друг другу, мы замедлили шаг, не понимая, однако, что делать, направились к раздвижным дверям входа. Тут из-за колонны вышел ещё один истукан, невысокий, чуть сутулый, обильно бородатый, в старой шерстяной кофте. Он улыбался елейно, преувеличенно вежливо, чуть клоня вбок круглую голову. Для его характеристики более всего подходило слово “дедок”.

– Денёчек добрый, милые, – сказал он. – Идите-ка вон туда.

И ткнул пальцем в сторону ржавых колымаг.

Щепа набычился, намереваясь грубо возразить или даже устроить перепалку, а то и схватку, – потянулась нервная долгая секунда, когда надо было принять решение, – но Дуняшка взяла Щепу за запястье, он смолчал.

Мы подошли к машинам.

Стекло задней двери опустилось – Мара сидела внутри, на вид – в полном порядке.

– Всё хорошо, – сказала она, – залезайте.

– Дитю не надо, – произнёс дедок негромко. – Дитё пусть погуляет. А вы обои – упихивайтесь.

И снова длилась секунда сомнений, мы со Щепой переглянулись, глаза Щепы блестели оловом, длинные руки подсогнулись в локтях; можно было ударить дедка, убежать, увлечь Дуняшку прочь, начать боевые действия. Мы, все трое, одновременно посмотрели на сидящую в машине Мару. Она выдала уравновешенную улыбку.

– Отдайте ей ключ, – сказала Мара, – пусть идёт в номер и ждёт. А вы залезайте.

– Вот так оно хорошо, – похвалил дедок.

Щепа вынул из кармана карточку – ключ от номера, Дуняшка не взяла.

– Нет, – сказала, – я останусь.

– Говорю, поднимайся в номер, – велела Мара.

– Нет, – повторила Дуняшка.

– Да бог с ней, – сказал дедок. – Пущай промнётся, а вы всё равно упихивайтесь. – И открыл перед нами заднюю дверь.

Сначала залез я, потом Щепа. Дедок обошёл машину и уселся вперёд.

Какое-то время все уплотнялись внутри древнего джипа. Я, Мара, Щепа – на заднем сиденье или, верней сказать, на диване, потому что джип был просторный, как квартира.

Дедок устроился впереди справа, за рулём сидел уже нам знакомый рыжебородый, в чёрной рубахе, застёгнутой до горла.

Оба поёрзали задами в скрипящих креслах и повернулись к нам.

– Первое дело, – сказал дедок, – вы не бойтеся, мы к вам со всем благом. Мы с вашей Параней уже пошептались.

– Сам ты Параня, – сказала Мара.

– Ну а кто ж ты? – спросил рыжебородый. – Ежели, значит, крещена Пятницей, иначе Параскевой, то ты и есть Параня. Хочешь, будем звать Парашей. Но мы на Урале, тут каждый пятый – сидалый, тут “парашу” не любят.

– Алё, – сказал Щепа, – что за разговор? “Параша”, “сидалый”… Ты чего, пенсия? Типа, на понятиях?

– Есть и такое, – мирно произнёс рыжебородый. – Главное – тихо будьте. В соседней машине – ещё пятеро наших, на случай вашего буйства. А вокруг ещё наши ходят, достаточным количеством… Главное – услышьте, что мы к вам с миром, как люди к людям, хоть вы и не люди…

– Параня уже всё знает, – добавил дедок. – Пока мы вас ждали, мы всё изложили. А для вас, мужиков, повторим. Мы – местные, деревянной общины города Екатеринбурга, скитники с Шарташ-озера, исповедатели древлего благочестия…

– Староверы, – сказала Мара.

– Понял, – ответил Щепа.

– Истинно так, – сказал рыжебородый. – Хорошо, что понял. Мы, значит, тут пребываем с начала гонений, круглым счётом триста семьдесят лет. Ещё государь Пётр Алексеевич не родился, а мы уж тут сидели. Но это не имеет значения. Тут идёт разговор совершенно конкретный. Разговор у нас идёт за идола, откопанного из Шигирского болота в 1890 году. С тех пор сей добытый идол находится здесь, в нашем городе, и за нашим тщательным приглядом. Стоит он в музее, под музейной охраной, но окрест музейной охраны есть ещё наша охрана, вторым кольцом. Когда его из болота достали – доставали наши, шарташские. Когда его чинили – всё делали наши, шарташские, других не было. Эта древняя колода ископана и воссоздана по нашей воле. Мы его ископали, мы его отмыли, отскоблили, просушили. Это чудище – наше. И останется тут навсегда, ибо оно есть идолище поганое…

– Довольно, – сказала Мара. – Всё понятно.

– Это слова, – ответил рыжебородый. – За словами следуют дела. Иначе слова – это только слова. Теперь, значит, вы что делаете? Вы подниметесь в свои номера, собираете рухлишко и едете до дома. В свою Москву. Сегодня, сейчас. Мы вас отвезём в аэропорт. Идите, собирайтесь, спускайтесь с вещами, и в путь. Это