Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

в Индии. Он мог быть где угодно. Написано, что сад создал Бог и поселил туда Адама и Еву, но потом они провинились, и Бог изгнал их из сада, и с тех пор человечество изнывает в тоске, желая вернуться в сад, в потерянный рай. Люди поделились на две половины. Одни бродят по миру, ища повсюду изначальный сад. Другие же не ищут, а пытаются создать сад там, где родились и живут. Первые и вторые никогда не договорятся. Где был сад – это тайна, её нельзя разгадать. Одни говорят: сад где-то снаружи, надо искать. Другие говорят: нет, сад – внутри человека и рядом с ним, там, где ты, – там и твой сад. На самом деле это не столь уж сложно. В Италии или в Греции сады цветут почти круглый год, люди растят оливы и лимоны и снимают по четыре урожая. А здесь, под Москвой, сады растут лишь три месяца в году. Но кто больше умеет возлюбить свой сад – русский угрюмец или средиземноморский грек? Очевидно, что первый, ведь он вкладывает в свой сад в три раза больше сил, чем второй. Тогда логично предположить, что самый первый сад существовал вовсе не в солнечных долинах Греции или Италии. Самый первый сад, божий, тот самый так называемый рай, – он, может быть, существовал где-то во льдах и снегах. Он цвёл и плодоносил, может, несколько дней в году. Главным плодом того сада было яблоко, не манго, не папайя. Может быть, тот сад, описанный в Ветхом Завете, был возлюблен Богом и людьми именно потому, что цвёл считаные дни и приносил лишь маленькие зелёные яблочки… Но вкус тех яблочек казался сахарным нектаром для тех, кто возделывал холодную землю… Человек не будет ценить то, чего у него в достатке. Человек ценит то, что получено в изнурительном усилии. Я думаю, райский плод был маленьким, зелёным, кислым, рождённым в тяжком труде. Также и прочее: запахи сада, звук падающих капель, ощущение покоя – всё это больше ценили те, кто жил в саду один месяц, нежели те, кто жил в саду весь год.

Я молчал, слушал.

Мог бы ответить, что мне не нужен сад. Я деревянный, мне нужен лес.

Ночная птица пролетела, крикнула что-то, Мара проследила за ней.

– Ты, Иван, – сказала она, – попробуй перестроиться. Не надо меня ненавидеть. У тебя всё будет хорошо. И даже лучше, чем ты думаешь. Тебя ждут долгие годы счастья. И не только тебя – ещё многих других, и деревянных, и живых… И это время начинается вот прямо теперь, вот здесь, вот под этой яблоней… Я устроила тебе встречу с братом, и тебе сказали, что он будет жив и здоров. Я сделала это специально, чтоб поднять твой дух. Я вижу, что у меня получилось.

– Получилось, – ответил я.

– Стало быть, день удался. Завтра будет новый день, ещё лучше.

– Мы куда-то поедем? – спросил я.

– И поедем, – ответила Мара, – и даже полетим. Путь будет долгий. Но начинается он из этого мига, побудь пока в нём. И пока мы в нём – просьба к тебе есть одна. Вот попрошу сейчас, один раз, пока сидим тут с тобой, счастливые… Ты уж не обижай, пожалуйста, мою девочку. У меня ведь только она и есть. А ей нелегко, Дуняшке… Ей сложно понять, что она никогда не вырастет. У неё подружки есть, хорошие дети… Правда, чуть испорченные у богатых родителей, но – добрые… А через десять лет они станут взрослые, а она останется такой же… И каждые несколько лет она будет проходить один и тот же круг: заводить себе подружек, любить их, а потом убегать. Девчоночья дружба – самая крепкая, но не навсегда, а только пока крови не потекли. Мне её очень жалко, Дуняшку. Но если она – как я, то она выдержит. Так что ты, уж пожалуйста, не трожь её, и если о чём-то попросит, ты уж пойди навстречу ребёнку. Ладно?

– Да, – сказал я, – понял.

12

А рано утром – выдернули меня, посадили в такси и поехали всем отрядом.

Мара в летнем пальто-пыльнике, волосы забраны под шёлковую косынку.

Евдокия в курточке со множеством карманов, углублённая в телефон, как все дети.

Щепа, весьма гладко причёсанный и напряжённый.

И я – с ними сбоку.

Меня ещё привлекли к переноске трёх огромных чемоданов.

В аэропорту держались все единой группой. Со стороны выглядели обычной семьёй: папа, мама, дочка, а четвёртый, вероятно, племянник или старший сын от первого брака.

Прошли регистрацию – тут я увидел, что летим рейсом Москва – Екатеринбург. Преодолели досмотр, рамки. Я не понимал, что происходит. Я никогда никуда не летал. Щепа вёл меня, ухватив под локоть. Я чуть поплыл, но потом очнулся. Колени дрожали. Мне ничего не объяснили, просто вели от места до места и посадили в кресло внутри алюминиевой свистящей птицы. Мне что-то говорили, я кивал. Велели пристегнуть ремень, я повиновался. Самолёт рванул в небо, мне стало скверно, но ненадолго. Я терпел. Самолёт проткнул реальность. В какой-то момент мне принесли еду, но я вежливо отверг. Еду унесли. Меня трясло. Алюминиевый альбатрос упал сверху вниз, и вот мы чудом вернулись, опа, на земную твердь. Полёт был закончен, я едва помнил себя. Пассажиры вскочили и стали толкать меня локтями, коленями и торцами толстых баулов. Позже мне сообщили, что перелёт занял четыре часа. А мне показалось – вечность. Тогда же, едва после приземления, я дал себе клятву, что больше никогда никуда летать не буду. Я вышел из здания аэропорта на дрожащих ногах, а Мара и Щепа и с ними девочка Евдокия, трое языческих исчадий, смотрели на меня как на слабака. Но я к таким взглядам уже привык, просто ждал, что будет дальше.

Около полудня по местному времени мы доехали на такси до отеля и заселились.

С нами тем же рейсом, на таких же такси, в тот же отель – многоэтажный и, как я понял, дорогой – прибыли ещё четыре компании путешественников, утомлённых перелётом, похожих на нас, немного старше или моложе, но одинаковых в спокойной уверенности материального благополучия. Более или менее холёные люди в немарких, но качественных одеждах, умело влачащие чемоданы на хитрых колёсиках.

Наша группа – Мара, Щепа, Дуняшка и я – выглядели богаче и шагали плавнее, хотя чемоданы были больше и тяжелее.

В лобби отеля пахло дезодорантами, мокрыми коврами и кофе.

С моего паспорта сняли копию, мне это очень не понравилось. Но деваться было некуда.

Обосновались в двух соседних номерах: девочки отдельно, мальчики отдельно.

В номере Щепа снял туфли и разъял чемодан, и я искоса подсмотрел, что там у