Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Мы к тебе с миром пришли, понимаешь? Дедушку вашего мы подожгли не по злобе, а по необходимости, мы знаем, что его починят… Я тебя бил, да, но опять же по необходимости, вполсилы! Старушку вашу – тоже всего лишь связали! – Щепа задрожал и добавил: – А могли бы всех троих угомонить…

Вероятно, он хотел ещё что-то добавить, но сдержался, лишь издал выдох неприязни, завёл двигатель, мы стали задом выкатываться из двора на шумную, золотисто освещённую улицу.

Я продолжал печалиться за брата, за его чёрные кривые губы, за сказанное мне деревянной суровой тёткой. Вот она берёт кусок стальной ваты, вот срезает ему половину лица, его бороду… Как он теперь будет – без бороды?

– Ты не быкуй, – мирно посоветовал Щепа. – Это не в твоих интересах. В ближайшие дни ты – с нами. А там увидим. Сильно наперёд не думай. Христиане всегда думают вперёд, а мы – живём сегодня. Если всё время думать про завтра, тогда сегодняшнего дня как бы вообще нет. А если сегодняшнего дня нет, тогда, получается, и жизни вообще нет, а есть бесконечное приготовление к какой-то другой жизни, которая будет “потом”. Вот лично я – мамой отвечу, – я не хочу думать про “потом”. Я хочу – теперь. Сегодня хочу. Я вот сижу, еду, с тобой общаюсь, и мне вообще ништяк! Лето, вечер, Москва, смотри – вон тёлки идут с голыми ногами, кайфуют… Вот и я так же кайфую. А по христианской схеме я должен думать про завтра, про “потом”, а сегодняшний день и час я как бы сам у себя должен украсть. Ну и что это за жизнь такая, когда я сам у себя отбираю сегодняшний день?

– Да в жопу твои рассуждения, – ответил я. – Всё ты трясёшься за себя, за свой сегодняшний день. Нет ни одного дня, который принадлежит лично тебе. Вот мы сейчас с тобой едем, на тёлок с ногами смотрим – а в это же самое время моему брату спиливают нос. И если я не буду ему сопереживать – тогда я вообще никто. Кусок говна. А ты, если и дальше будешь задвигать такие речи, ты тоже станешь для меня куском говна. Поэтому завали хлебало, я тебя вежливо прошу. Иначе у нас и сегодня не будет разговора, и завтра тоже. Я заложник, я делаю, что вы скажете, но я вам не друг.

Мне самому понравилось, как я это изложил. Чётко.

И ногу на ногу закинул – в знак протеста.

Но Щепа, прислужник поганой идеи, вращая руль, всё равно меня в сей момент переиграл. Он сделал вид, что как бы меня выслушал вполуха, однако ничего не выдал в ответ на мою красноречивую инвективу.

Он молчал, крутил баранку, сопел ноздрёй.

Чёрт их разберёт, язычников, подумал я. Ты ему говоришь, что белое – это белое, а чёрное – это чёрное. А он тебе отвечает, что белое – это жидкое, а чёрное – это солёное. Язык один, и понятия одни, а результата нет, высказанное не равно услышанному. Я выкинул оскорбление – а услышана шутка. Я нахамил – в ответ продули зуб. Я обвинил – в ответ ухмыльнулись.

Огромная мощная машина везёт нас, бешено урча двигателем, куда-то вперёд – я не знаю куда.

За полночь вернулись в посёлок миллионеров.

11

В саду пахло цветами. Тут и там, ближе к мощёным дорожкам и в глубине обширной территории из зарослей торчали светильники, невзначай распространяя золотое мерцание.

Душно, славно, мирно. Сладкие испарения.

Я захлопнул дверь машины – звук пропал, поглощённый слабо шелестящей листвой.

Щепа проследил, пока закроются ворота, крутанул вокруг длинного пальца ключи с брелком – и ушёл в дом, щёлкая подошвами сандалий по мокрым гранитным плитам.

Из тёмных изумрудных зарослей ко мне вышла Мара в клеёнчатом фартуке, резиновых сапогах, волосы под косынкой, в руке садовые ножницы.

– Присядь, – сказала она тихо и ласково. – Вот сюда.

Поодаль от въезда, ближе ко входу в дом, стояли чугунные кресла, обложенные полотняными подушками.

Я устроился удобно и вытянул ноги. Мара одной рукой придвинула второе кресло вплотную – легко, будто картонное. Я вспомнил, как сильна она физически, но здесь и в эту минуту мне не хотелось бояться никого и ничего.

Она устроилась рядом, и мы долго сидели молча.

Здесь покой ощущался не так, как в моём маленьком Ростове. Там царило озеро – древняя бездонная трясина. Поверху – благожелательная кормящая вода, а низа вообще нет, никто не достал до дна. Здесь, подле Москвы, вечерняя тишь опускалась, как бабушкино одеялко, с шёпотом ведовских заговорок. Отжени беду, горькую лебеду… Не скажу здрасьте никакой напасти… Хоть бы всё было мило, мёда и молока пролило… Окутывал благодатный покров. Не ты любишь, и не тебя любят, а просто всё внутри любви, как в мамкиной утробе.

Откуда я это знаю, не рождённый матерью, не имевший бабушки никогда? Не знаю, конечно, догадываюсь. Разум-то есть.

Наконец Мара спросила:

– Как там твой старик? Его чинят?

– Чинят, – ответил я. – Материал для новых глаз вырежут из его же тела. Так мне сказали.

– Оно и верно, – произнесла Мара. – Человек ведь смотрит на мир не глазами, а всей кожей. А глаза – они только помогают.

– Слушай, – сказал я. – Ты не могла бы перестать пихать вот эту свою якобы древнюю мудрость? Я всё это давно читал в интернете.

Мара тихо рассмеялась.

– А я не могу перестать. Я ж из этого состою. Но если тебе и без моих слов хорошо, тогда я заткнусь, конечно.

И мы продолжили молчать, не слыша даже дыхания друг друга. А его и не было. Истуканы не дышат.

Обоюдное немотство продолжалось, может быть, час или два, не знаю сколько – время текло через меня, однако мимо рассудка.

Сначала я вспоминал своих стариков: Анну с порезанными запястьями, Авраамия с сожжённым ликом, – потом думал про Урму, которую напугал так грубо и внезапно, потом думал про себя, нашедшего вроде бы свои идеи и принципы всеобщей любви, цветения всех цветов, – и так мои мысли, описав полный круг, привели меня к самому себе и в настоящий момент, в благоуханный сад, где действительно цвели, раскинув лепестки, бархатные бутоны и сахарные капли падали с ветвей в жирную землю, а сверху мигали звёзды, незримо оборачиваясь вокруг небесной оси.

– Хорошо тебе? – спросила Мара.

– Может быть, – ответил я.

– Смотри, какое небо. Какая зелень вокруг. Как будто мы в райском саду.

Я не ответил. В эти минуты она была права.

– Райский сад, – произнесла Мара. – Никто не знает, где он был. В Библии не написано. Может, в Средиземноморье. Может, в Междуречье. Или