Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

само дерево, массив – гораздо старше. Сначала был живой дуб, он рос лет триста, если не больше. Потом его срубили, потом долго морили в воде. Либо морение произошло естественным образом – то есть нашли поваленный ствол, пролежавший в воде долгое время… Такая древесина вся шла на мебель, а чтоб делать из неё храмовые трёхмерные образа – про такое я не слышала. В любом случае важно понимать, что подобрать аналогичный материал невозможно. Мне негде взять такой же морёный дуб. Можно поискать, но на это уйдут годы. Поэтому самый лучший и простой вариант – взять материал для реставрации глазных яблок из того же тела. Тут не может быть сомнений, и он сам согласен. Сгоревшие фрагменты глаз я вырежу фрезой, это несложно, потом из его поясницы выпилю куски размером примерно со спичечный коробок… Либо не из поясницы, а из ягодиц…

– Не вздумай! – проскрипел Авраамий. – Глаза из жопы? Меня засмеют!

– Не разговаривайте! – приказала женщина. – Иначе губы треснут! – И снова обратилась ко мне: – Что делать с губами, пока не решила, надеюсь, получится сохранить… Зависит от глубины повреждённого слоя. Придётся снимать не менее четырёх миллиметров. Это немного, но внешний вид сильно изменится. У него будет другое лицо, другой нос, скулы, подбородок, глазницы другой формы. То есть ему придётся менять паспорт…

– Но глаза будут, – уточнил я.

– Глаза я сделаю. А дальше – молитесь, и он прозреет.

Мне не очень понравилось, как она это произнесла.

– Мы-то помолимся, – сказал я. – А вы что?

Женщина посмотрела гордо, с вызовом.

– А я не с вами, – ответила она холодно. – Я учёный, занимаюсь наукой. Я верю в физику и химию. Я деревянная, но я вам не друг. Меня вынудили помогать, я помогаю. Объект я отреставрирую, дальше сами думайте.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Елена Константиновна.

– Вы из какого дерева, Елена Константиновна?

– Из осины.

– А я из кипариса.

– Тоже редкий вариант. Как-нибудь приходите, я вас осмотрю.

– Зачем? – спросил я.

– Пригодится, – сказала она не слишком твёрдо. – В моей работе есть сложности. Вот этот объект, например, редчайший. Домонгольский период, времена Владимира Мономаха. Я могу его расспросить, он мне расскажет много интересного. Но я не смогу использовать полученные данные. На что мне ссылаться? На рассказы дубового истукана? Я расспросила десятки ваших. Этого хватит на мировую сенсацию и Нобелевскую премию. Если я напишу про деревянных людей, то встану в один ряд с Пастером и Дарвином. Но я этого не делаю, я молчу. Я могла бы обрушить всё здание естественных наук. Но я сижу в подвале и выпиливаю лобзиком новые глаза для старого изваяния… Решаю проблемы вашей деревянной мафии… Вот так.

Я кивнул и спросил:

– И почему вы не в нашей мафии?

– Ещё раз повторяю: я учёный, я сама по себе.

– Но вы нам помогаете.

– Не бесплатно. Мне надо проводить исследования, выезжать в поле. Я ищу новые способы реставрации деревянных предметов, имеющих культурно-историческое значение. У нас в стране это актуально. Наша цивилизация в основе вся деревянная. Наши предки питались от деревьев, строили из дерева и обогревались деревом. В метафизическом смысле речь идёт о сращении человека и дерева. Вероятно, это может как-то объяснить существование таких, как мы…

– Объяснить… – повторил я, кивнул на недвижного Авраамия: – Послушайте, вот он, этот старик, – он мне как отец. Он меня всему научил. И он однажды мне сказал: “Есть вещи, которые можно объяснить – и нужно. А есть вещи, которые объяснить нельзя – и не надо пытаться. Потому что знание может принести больше вреда, чем незнание”. Вот так он мне сказал…

Елена Константиновна пожала плечами.

– В науке это называется софистика. С точки зрения твёрдого знания объяснять нужно всё. Даже то, что нельзя. Научная истина стоит превыше всего. Теперь последнее, пока не забыла. Вы знаете, откуда у него шрамы?

– Не знаю, – сказал я. – Он не говорит.

– И мне не говорит. Я предлагала заделать их мастикой – он отказался.

– Думаю, его пытали. Ножами или копьями.

Елена Константиновна протянула мне пластиковый пакетик.

– Это я вынула из него. Фрагмент костной ткани. Проще говоря, обломок зуба. Отметины на корпусе – следы зубов крупного хищника.

Едва она это произнесла, Авраамий задрожал всем телом, прохрипел:

– Это не ваше дело!

Елена Константиновна не обратила внимания. Она подошла к Авраамию и показала рёбрами ладоней:

– Ширина челюстей – около семидесяти сантиметров.

– То есть его кто-то покусал? – спросил я.

Елена Константиновна поправила пластиковый чепец на голове и вдруг стала сильно старше. Мне показалось, что она тоже умеет наводить морок, и даже крепче, чем Никола Можайский. Я подумал, что мне следует быть осторожным.

– Не “покусал”, – поправила она. – Пытался перекусить, пополам. Но дело в том, что у нас в России не водятся хищники с такой пастью. Ни медведи, ни волки, нет таких. Если бы мы жили на берегу океана, я бы предположила, что его атаковала большая белая акула. Вероятно, ваш товарищ в какой-то период своей биографии бывал на океане. Не знаю, зачем объект полез в воду, но полез, и его схватила акула. Когда я закончу реставрацию, я попрошу, чтобы он рассказал. Всё это очень интересно.

– Ничего он не скажет, – ответил я. – И он вам не “объект”. Не надо его так называть. Когда вы закончите?

– Через несколько дней.

– Я буду ждать.

С тем я вышел, а уже перед дверью боковым зрением увидел: на стене портрет, знакомое лицо, мужчина с гордо выдвинутой челюстью, высоким лбом, зачёсанными назад тёмными волосами, чуть впалыми щеками аскета.

– Я его знаю, – сказал.

– Это Пётр Георгиевич Ворошилов, – строго ответила Елена. – Мой учитель и научный руководитель.

– Вы, наверное, и с его дочерью знакомы.

– Мы все знакомы, – равнодушно сказала Елена. – Все в одной лодке. Но продолжаем играть в конспирацию, как дети.

В смешанных чувствах – то ли рад, то ли нет, то ли обнадёжен, то ли зол – я выскочил наверх (уже стемнело и похолодало приятно), дёрнул полированную дверь, упал в кожаные глубины.

Щепа сдвинулся ко мне вполоборота.

– Опоздал, – сказал он.

– Пошёл ты.

– Алё, Вася, – произнёс Щепа с ядом. – Не знаю, как у вас, православных, а у нас – дисциплина. Если я тебе сказал “будь через полчаса” – ты должен быть через тридцать минут. Не через тридцать пять минут, не через тридцать семь минут – а через тридцать. Это называется “порядок”. Не будет порядка – ничего не будет, ты понял меня, братишка?

– Я тебе не братишка.

– Ну как же не братишка, если мы оба деревянные? И вообще, где твоя благодарность? Мы тебе устроили встречу с твоим старичком! Могли бы не делать, но сделали, специально ради тебя, пацанчика!