Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

поджечь лучину. Этот зажим называется “светец”, лучина вот так вставляется, под углом вниз, и ещё надо подставить плошку с водой, чтоб угольки падали в воду…

Она увидела меня в щель приоткрытой двери – и замолчала.

Я улыбнулся, продолжая играть дурака. Девочки тоже повернулись ко мне, одна за другой, и глядели выжидательно.

Евдокия извинилась, встала, подошла ко мне, положила на мою грудь узкую твёрдую ладонь, надавила. Я отошёл назад, она вышла в коридор, закрыла дверь за собой.

– Я же просила, – сказала она тихо. – Предупредила: у меня будет семинар, не заходи, не мешай.

– А можно послушать? – спросил я.

– Нельзя. Это девичий круг. Уходи.

– От лучины много копоти, – сказал я.

Но тут уже сзади возник Щепа, сильно прихватил меня пальцами за локоть, развернул, навис, гневно прошептал:

– Чего тебе тут надо?

– Ничего. Просто так… Поглядеть хотел…

Евдокия исчезла за дверью. Щепа надвинулся ближе.

– Не хер тут глядеть. Иди к себе.

– Вы ж сами сказали, – я продолжал играть дурака, – я хожу, где хочу.

– Ходи, но не мешай. Тут семинар. Дети собрались. Чьи дети – ты по машинам понял. Или не понял?

– Понял, – ответил я.

– Свали, – сказал Щепа. – Иначе нос оторву.

Из-за двери раздался мелодичный слитный смех. Вероятно, ведущая семинара остроумно прокомментировала моё краткое появление.

Поднялся наверх – “к себе”, как сказал мой надсмотрщик.

Усмехнулся: “к себе”.

Возле вас нет и не может быть места, где я был бы у себя.

10

Время сильно клонилось к вечеру, когда Щепа, хмурый и собранный, вторгся ко мне в комнату с несколькими объёмистыми, громко шуршащими пакетами и разложил на кровати обновки: мягкие джинсы, легкий льняной пиджак о двух пуговицах, две пары летних ботинок, пахнущих корицей и выглядевших как шедевры сапожного ремесла, хлопковые рубахи и футболки, и ещё много всего. Изучив содержимое коробок и свёртков, я испытал странное уважение к дарителю. Он не забыл ни единой мелочи. Щётка для волос, пилка для ногтей, бельё, солнцезащитные очки, включая, будь я проклят, и особую фланелевую тряпочку для протирки оных, носовые платки, брючный ремень, бумажник.

Я переоблачился – и не узнал себя в зеркале.

Мои старые шмотки Щепа бесцеремонно скомкал и затолкал в один из пустых пакетов, и я понял, что больше их не увижу. Мне было жаль своей прежней одежды, удобной, дешёвой, немаркой, неброской, своих отлично разношенных спортивных туфель, взятых на распродаже два года назад, однако новый прикид превратил меня в модного персонажа романтических кинофильмов, почти в Фому Коронованного; это было как минимум забавно. Я надел очки, снял, снова надел. Щепа наблюдал с удовлетворением.

– Походи, привыкни, – сказал он. – Не делай деловую рожу, тут так не любят. Бороду расчеши. Выезжаем через десять минут.

– Куда? – спросил я.

– Куда надо, – ответил Щепа и подмигнул, – тебе понравится.

У меня стало складываться ощущение, что он хочет установить меж нами некое приятельство. Я им был нужен. Они хотели дружить. Они вовлекали меня в игру.

Потом мы долго ехали, он – за рулём, я – рядом, полулёжа в кожаном алькове.

В их мире, как я уже понял, всё происходило полулёжа, вполсилы, вполнакала. Эти существа экономили себя, берегли и никогда не суетились. И мне на несколько мгновений даже понравилось быть холёным плейбоем, одетым во всё ароматное, новое и дорогое, замечательно устроенным в полированной карете. Но потом я вспомнил, какой ценой добыта карета и прочая роскошь, и опомнился. И ароматы уже не казались столь ласковыми.

Плавно, невыносимо солидно мы проехали через половину Москвы к центру, по улицам, более или менее свободным уже, в десятом часу вечера.

Въехали под арку, во двор старого дома, накрытого серебристо-лиловыми летними сумерками.

– Короче, – сказал Щепа. – Вон видишь полуподвал? Иди туда, спустишься по ступенькам, там дверь и кнопка. Позвонишь коротко четыре раза. Я не пойду, здесь тебя подожду. У тебя ровно полчаса.

Дверь – стальная, по краям тронута ржавчиной.

С той стороны тяжко загромыхал мощный замок.

Меня встретила женщина без возраста, с сосредоточенным, нелюбезным выражением почти красивого лица, в старом рабочем комбинезоне с отвисшими коленями. Я поздоровался, она молча кивнула, я тут же забыл про неё – увидел Авраамия, лежащего на высоком столе, голого по пояс, лицом вверх, освещённого низко опущенной бестеневой лампой. Я бросился, схватил его за руку:

– Брат! Это я! Ты как?

– Здравствуй, – ответил Авраамий, улыбаясь чёрными остатками губ. – Ждал тебя…

– Не надо разговаривать! – твёрдо велела женщина.

– Молчу, – кротко ответил Авраамий и левой рукой нашарил меня, я сжал его сильную ладонь.

Правую руку он прижимал к себе, пальцы полусогнуты: столетиями сжимали медный пест, привыкли. На месте глаз – провалы чёрно-коричневого цвета. Вокруг головы на столе – чёрная пудра.

Голос женщины я сразу узнал. Слышал его не далее как вчерашним утром в институте, когда сидел в ящике, волнуясь и ожидая.

Женщина была деревянная.

Это она разрешила вынести из здания фанерные контейнеры, по бумагам – старые холодильники, на самом деле – похищенные скульптуры.

Вся наша воровская затея немедленно предстала в новом свете.

Вот она, понял я, та самая сообщница, соучастница. Без неё мы бы ничего не смогли. Она подписала акты, накладные и пропуск на выезд, не открыв ящики и не проверив содержимого. Она такая же важная фигура всей сложной схемы, как и я.

– Лучше его не трогать, – произнесла она, подойдя ближе и уже спокойно, едва не по-свойски. – Испачкаетесь в золе, потом руки не отмоете…

Она держалась нейтрально-отстранённо и смотреть мне в глаза избегала. Нетрудно было догадаться, что она впустила меня сюда, в подвал, не по своей воле.

А подвал – тесная, но превосходно оборудованная мастерская: на полках и стеллажах в идеальном порядке – многие столярные инструменты, несгораемый шкаф с химическими реактивами, раструб вытяжной системы, электрический щит, а у входа на стене экран – чёрно-белые картинки с камер наружного наблюдения.

Проклятые камеры, подумал я, они везде, сколько их уже нацеливалось в меня?

– Пофиг мне зола и руки, – ответил я. – Что с ним будет?

– Шансы есть, – сказала женщина. – Повреждённые участки зачищаются стальной ватой, я уже начала. Материал очень старый – морёный дуб. Такое первый раз в моей практике. Углеродный анализ ещё не сделала, но на глаз – там не менее полутора тысячи лет…

– Это точно известно, – сказал я. – Скульптуру сделали в конце одиннадцатого века, около 1070 года, при жизни реального Авраамия Ростовского. То есть прародитель, живой человек, своими глазами видел собственный резной образ.

Женщина посмотрела на меня с некоторым интересом и даже почти улыбнулась.

– Я знаю, – ответила она снисходительно. – Я кандидат наук. Поймите,