Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

блюдо, то ли бронзовое, то ли медное, и на блюде деревянная голова Иоанна Крестителя – я сразу понял, что за голова, вспомнил её: та самая, украденная зимой из церкви в деревне Бахурино. Голова повёрнута глазами к нам, гостям, – можно не сомневаться, что с умыслом.

Долговязый буйвол Щепа, сопроводив нас до места, встал у стены, привалившись плечом.

Общее ощущение я никак не мог поймать, этот извилистый огромный дом встретил меня не как врага и не как друга, обитатели дома вроде улыбались, и вроде были рады, и вроде даже искренне – а вчера они же готовы были убить меня; те, вчерашние, никак не походили на этих, сегодняшних, расслабленно-гостеприимных, московских. Как будто совсем другие люди.

Но мне легко. Я двигаюсь, я вхожу, я действую – исходя из моей принципиальной позиции. Я хиппан, я никого не хочу убить. Я добрый. Я никому не намерен отвинтить голову. Я за любовь. Она больше всех нас, собравшихся тут нынче ночью, в этом гулком доме. Любовь покрывает нас, как одеялом. Её много, она всюду.

Когда мы летели на жутком сияющем крейсере через две области – нас вела любовь. Когда мы вошли в опасные комнаты к язычникам – нас вела любовь.

Она вот, она тут, вокруг меня, в кармане моём она. В центре меня любовь. Прощение, величие, лёгкий выход из любой сложной ситуации. Возлюбил – вышел, понял – спасся. Ты ударил – а я не ударил. Ты снова ударил, а я снова простил.

7

Мара держала в руках клубок шерстяных ниток, играла им, гладила пальцами.

– Милости просим, гости дорогие!

Голос грудной, певучий, зовущий.

– Желаете обсохнуть? С дороги? У нас есть сушило.

– Нам не надо, – ответил Можайский. – Нас бережёт Святой Дух.

– Хорошо вам, – сказала Мара. – А меня вот не бережёт. Приходится самой себя беречь. Точно не хотите сушиться?

– Нет.

Она показала рукой.

– Тогда располагайтесь, в ногах правды нет.

Можайский сел в кресло, я с краю на диван – и сразу в нём утонул, провалился, колени нелепо задрались. С Можайским вышло так же, вдобавок он был массивнее меня раза в два и утонул глубже, сильно промял мягкие кожаные подушки – но он, в отличие от меня, знал, как садиться в такие шикарные мебеля: он расправил грудь и раскинул руки на подлокотники, а ноги расставил и вытянул далеко вперёд. Я так не умел. Кое-как устроился, поёрзав малость. А эти двое, Щепа и главная ведьма, смотрели с усмешкой превосходства. Ну и пусть, подумал я, дальше, наверное, будет хуже.

– Спасибо, что прибыли, – сказала Мара. – Большая честь, вся, что есть.

– Ага, – сказал Можайский. – А ты думала, не прибудем?

– Мало ли что думала. Как тебе наша хоромина?

– Дивная хоромина, – ответил Можайский оглядываясь. – По нашим временам, считай, дворец. Но с большим изъяном.

– Что ж за изъян?

– Спроси у предыдущих хозяев.

Мара рассмеялась.

– Подловил! Теперь уж не спросишь.

– Вот именно, – сказал Можайский. – Прежде чем начнём – убери это отсюда. – И показал на деревянную голову.

– Добро, – ответила Мара. – Гость хочет – хозяин хлопочет.

Она повернулась к Щепе, молча сделала знак. Щепа так же молча взял блюдо с головой и вынес. Можайский перекрестился, Мара улыбнулась.

– Я стода, – сказала она веско. – А стодам положено жить во дворцах, иначе люди не поймут.[4]

– Ты не стода, – ответил Можайский. – Ты масыга. Это если на кантюжной фене.

– Ботаешь на кантюге? – спросила Мара.

– Конечно, – сказал Можайский. – Но пащёнок не ботает.

– На то и расчёт, – сказала Мара, посмотрев на меня, как на еду.

Щепа вернулся и снова встал у стены в той же позе.

Я вспомнил, как он схватил меня за горло, но, как ни странно, не ощутил порыва к мщению.

Мара подняла руки ладонями кверху.

– Начнём тогда. Мы все – масыги, судьба наша масыжная, нам делить нечего. С нашей стороны обзета не будет. Вы смастырили дело, взяли хабарчик, а мы у вас отлямзили. Тут всё честно. Вы добыли у тех, а мы добыли у вас. Семь деревянных статуй в отличном состоянии. Был ваш хабарчик, теперь наш. Вопросов быть не может, согласны?

– Нет, – ответил Можайский. – Вы сильно покоцали нашего брата, он потерял зрение.

– Да брось ты, – сказала Мара. – Позовите хорошего тесляра, пусть врежет дедушке новые глаза. Ничего ему не будет. Отскоблят.

Можайский нахмурился и погрозил пальцем:

– Как его будут скоблить – не твоё дело.

Мара помолчала, переложила шерстяной клубок из руки в руку.

– Так чего ты хочешь? Око за око?

– Конечно, нет, – сказал Можайский. – Никакого мщения. Мы вас простим. Бог прощает, так и мы. Но за ущерб юсами возьмём.

– Сколько?

– Пятьдесят миллионов рублей, – ответил Можайский.

Щепа грубо хмыкнул. Мара теперь не улыбалась.

– Пятьдесят миллионов? За старичка?

– Так, – сказал Можайский.

Мара поиграла клубком.

– Такая сумма вам не по соплям.

Можайский поправил рукоять своего пистолета.

– В другой раз, в случае второго нападения, запросим больше. Чтобы впредь вам, поганцам, было неповадно.

Тут я не выдержал, вскочил с бездонного дивана, выкрикнул:

– Он тебе не старичок, ясно? Его имя – Авраамий Ростовский, ему тысяча лет! А вы его изуродовали и теперь ещё торгуетесь! Да он и слепой вас всех достанет!

– Ой, – сказала Мара. – Наш ворыханчик закурещал. – Посмотрела на Можайского. – Угомони, мешает.[5]

– Сядь, – велел мне Можайский.

Я подчинился.

– Раз он борзанул, – продолжила Мара, – решим про него. Ворыханчик остаётся у нас, в этом доме. Он не будет прикован и даже не взаперти. Он мне нравится, и он мне нужен. Я хочу, чтоб он поработал на меня.

Я сдержал позыв снова вскочить, бешено распрямиться, лишь кратко сотрясся всем телом.

– Да лучше сгореть, чем работать на тебя!

Мара подбросила в руке шерстяной клубок.

– Так давай, – сказала она. – Пацан сказал – пацан сделал! Иди во двор, мы тебя обольём грецким огнищем и подожжём. Хочешь гарь – давай! Архипастырь Никола Можайский удостоверит твою добровольную смерть. Вставай, выходи.

И она оглянулась на Щепу, а тот подобрался телом, вроде как готовый сопроводить меня во двор или ещё дальше, хоть куда, он полностью был в подчинении этой жуткой, опасной и умной гадины, языческого чудовища.

– Хорош, – сказал Можайский. – Не надо психовать, мы же не живые. Давайте по делу. Парень остаётся у вас – на какой срок?

– Пять дней, – сказала Мара. – Если сделает работу, мы вернём его и всех ваших семерых.

– Пока устраивает, – сказал Можайский. – И с вас ещё вира за то, что подожгли нашего брата Авраамия Ростовского.

– Погодите про виру, – сказал я. – В чём суть работы?

Мара поиграла клубком.

– Позже узнаешь. Без