Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Помедлил и добавил:

– Кто-то крепко тебя не полюбил.

Именно так, подумал я.

А малый-рыбина сходу сделал деловое предложение: у него есть такие же покрышки, но сильно хоженые. Зато и дешевле в два раза, нежели ехать в магазин и брать новьё.

Я немедленно согласился.

Спешил, по мне было видно. А он понял, что я спешу; люди, работающие руками, бывают очень проницательны.

Пока таскал колёса, пока ждал, Урма не вышла из своей жёлтой микролитражки. Но я видел: она вытащила телефон и опустила глаза в экранчик, возила пальцем, отвечая на чьи-то сообщения. Это меня приободрило. Значит, рассказ о моих деревянных внутренностях не поверг её в шок. Значит, успокоилась, хотя бы кое-как. Это славно. Упала бы в обморок после моих откровений, что тогда делать? Хоть раз ты, Иоанн, видел обморок у настоящего живого? Эх, болван деревяшкин, ничего не знаешь про людей! Всю жизнь только и делал, что прятался, чуть что – уходил в тень, Носферату херов. А как иначе, если старики велят? А надо было не стариков слушать, а идти к живым, заводить друзей, приятелей, корешей, полезных знакомцев, наполнять номерами телефонную книжку…

Займусь с завтрашнего дня.

Если сегодняшний переживу.

Было бы неплохо заехать в храм и попросить помощи у своего нетленного отначальника, но время поджимало, нельзя такое делать на бегу.

Расплатился, сдачи не взял и обещал, что позже, к вечеру, привезу на ремонт ещё два колеса и денег дам нормально. Лишь бы мастер подождал, могу припоздниться. Мужик-рыбина пожал плечами: ладно, не вопрос, только не вдоль ночи. На том расстались.

Молча и не глядя друг на друга, мы с Урмой доехали назад. Молча я выгрузил исправные колёса, молча потратил какие-то минуты, отчищая от неизбежной грязюки уютный салон её машины.

– Спасибо тебе. Очень сильно помогла. Извини, что так вышло.

– Всё нормально, – сухо ответила Урма. – Звони.

Я сумел заглянуть в её глаза и понял: она, девушка из народа меря, внучка ведьмы-колдовки, была изумлена, озадачена, расстроена, ошарашена, поставлена в странные, особенные обстоятельства и даже поколеблена в своих убеждениях – но ни в коем случае не напугана.

На прощание помахала мне, протёрла ладошкой воздух между мною и ею, а меня захлестнула жалость, и её жалел, и Авраамия жалел обожжённого, и Анну, и украденных, силой отнятых семерых недвижных единоплеменников, и мокрого мужика-шиномонтажника тоже пожалел: он сегодня вечером не пойдёт домой, а будет ждать меня, потому что ему денег посулили.

Анна всё видела из окна. Когда Урма уехала, Анна вышла на крыльцо, поманила меня.

– Подружка твоя богатая? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – С чего ты взяла?

– На машине катается.

– Катается. Но небогатая.

Анна погрозила пальцем:

– Ты не вздумай ей открыться, ясно тебе?

– Ясно, – сказал я. – А если откроюсь? Что будет?

– Открываться нельзя, запрет у нас на это.

Мне надоело быть невозмутимым, я выпалил:

– А вот возьму – и откроюсь! И чего будет?

– В скит сошлют! – произнесла Анна едва не басом, и заскрипело её горло. – Есть скиты особые, для строптивцев вроде тебя! Будешь сидеть без девок, без интернета и телефона и работать ради общего блага.

– А сейчас я ради чего работаю?

– Ещё раз повторю: не удумай! Грех примешь!

– Нет такого греха, – сказал я, – чтобы прятать от друзей свою суть. Иди домой, мать, замажь раны парафином. А меня доругаешь потом, когда будет время.

Последние слова выговаривал, уже повернувшись спиной и уходя, через плечо. Ну явно же не тот теперь момент, чтоб исходить ругнёй.

Время выходило, я действовал быстро. Четыре колеса поставил на свою машину, завёл – исправно, отлично. Осмотрел разбитый лобовик. На всякий случай перетянул клейкой лентой поперёк несколько раз. Никакого толка от этой клейкой ленты, но зато есть вид, что автовладелец принял меры к устранению неполадок, мешающих управлению транспортным средством, – такова отговорка для инспектора, если тормознёт.

Поспешая и спотыкаясь, ударяясь локтями и царапая пальцы, снял с фургона голые диски, закинул в “Ниву” – и погнал в город, с трудом прозревая дорогу через трещины в стекле.

Уже падали сумерки: когда проворишь работу, минуты летят стрелами.

И успел, ага; парень-рыбина дождался меня уже в девятом часу вечера, и сбацал мне всё необходимое, и поимел щедрую награду: за каждое колесо – по штуке сверху. А на две штуки в нашем спрятанном городе можно прожить дня четыре. Расстались обоюдно удовлетворённые. Я взял у него телефончик.

Сдвинулись небесные покровы, шатнуло земную ось, созрели громы жуткие, восставал тайный деревянный народ, возмущённый грубой атакой на своих братьев; а пока зрел мировой катаклизм – я, Иоанн, хиппан, тихий ростовский паренёк, возил туда и сюда разнообразные колёса, чинил, орудовал железяками, крутил гайки, извозил в грязи двое штанов и две рубахи, такая мне выпала доля в этот бесконечный день.

Наконец обе машины встали на ход, я был почти счастлив.

Пулевые пробоины заклеил опять же скотчем. Бандит Щепа стрелял метко: лишь два раза промахнулся, целя в колёса.

Я отогнал фургон в Ростов и оставил возле дома Авраамия, на дальней окраине.

В нашем спрятанном городе возле частных домов какие только колымаги не стоят. Ржавые древние развалюхи, бесконечно починяемые, и скелеты мопедов, и мотоциклы с колясками, и лодочные прицепы всех видов, и сами лодки, тоже ржавые. Так что никого не мог удивить вставший возле дома грузовик, сильно пыльный.

Двери я не закрыл. Ключ вынул из замка и сунул под сиденье.

Так всё кончилось.

Потом другое началось, но сегодня я перевёл дух, правда, только к ночи.

Пешком через весь город, мимо кремля дошёл до своего дома, сорвал с себя грязную одежду, выбил пыль, забросил в стиральную машину.

Ещё не всё сделано. Ещё надо завтра рано утром вернуться к Анне, забрать многострадальную “Ниву” и услышать новости.

Война была на пороге, я видел: в глазах Анны уже тлел смоляной огонь будущей битвы. Уже по жестам и по голосу ярославского старшины Николы Мокрого я понял, что грядёт жёсткая, сильнейшая махаловка.

И я собирался в ней участвовать.

А куда делись мои хиппанские принципы, идеи всеобщего братства, любви, мира, покоя, созерцательного кайфа, веры во власть цветов – я себя не спрашивал.

Никуда не делись, остались со мной, я их не отринул, не предал, просто позабыл в тот день и в следующий.

4

Около полуночи раздался звонок, выведенный на уличную калитку.

Я ничуть не удивился.

Оружие приготовил заранее: топор – на полу возле двери, нож – на столе под рукой. И то, и это наточено заново.

Нож сунул сзади за пояс,