Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

начале зимы, дарит подарки, даёт понять, что зима – это хорошо, зима нужна, чтобы земля уснула и отдохнула. Поэтому в наших с тобой рассуждениях мы отодвигаем фигуру Деда Мороза, а говорим только про образа Николая Угодника…

– Значит, ты не дух зимы? – спросил я.

– Не знаю, – спокойно ответил Можайский. – Зимой у меня сил прибавляется, это заметно. Но я христианин, я не могу это обсуждать. Тем более наш отначальник, епископ Николай, жил и почил в Турции, какая там зима? Меж собой мы это не обсуждаем. И видимся редко. Прародитель общий, а судьба – своя у каждого. Я, допустим, стерегу Москву и окрестности. В Ярославле – Мокрый, он держит всю область, включая Рыбинск и ещё городков с десять. Мы братья, но каждый сам по себе. У живых – так же. Есть двоюродные братья, троюродные, все происходят от общего предка, но все разные. А что все мы мазаны одним именем – ну и что? У латинских католиков в Южной Америке каждого второго мальчика крестят именем Хесус – чтоб ему Сын Божий был небесным покровителем. А у нас так не принято. У нас не крестят мальчиков именем Божьего Сына. У нас крестят Иванами, Николаями. У нас бывает чуть иначе: нашли, допустим, истукана, полусгнившего, откопали, починили, посмотрели, решили: скорее всего, Илья Пророк. Помолились, потрудились, подняли его, он ожил, походил, подумал, пришёл и говорит: нет, я не Илья, а Владимир Креститель. А нам чего? Ну ладно, говорим мы. Думали, ты Илья, но ты решил, что Владимир, ну будь Владимир, нет вопросов. Главное – пользу приноси. А без пользы на кой ляд ты нужен, такой орёл красивый? Народу неважно, как тебя звать. Народу неинтересно, чем и кем ты гордишься. Народу нужно понимать, какой от тебя толк. Гордишься – ладно, гордись, но было бы хорошо, чтобы и мы тобой гордились. Так постепенно каждый восставший приходит к пониманию. Если мы восхищены нашими отначальниками – разве мы не хотим, чтобы так же восхищались нами наши потомки? А если нет – тогда какой смысл в нашем восхищении? Если твой предок претерпел муки и не сдался – тогда и ты не сдавайся. Они содеяли подвиги – а мы что содеяли? Просто пыхтели и суетились? Тогда получается, их времена были героические и прекрасные, а нам достались времена другие, тухлые и гадкие. Но это же не так. Наше время трудное, а такие времена родят героев.

Так он говорил, улыбаясь правым, ближним ко мне углом рта, а сам неотрывно глядел на дорогу.

За Переяславлем пошла узкая и неприятная двухполосная трасса с крутыми подъёмами и спусками. Многие фуры мирно пыхтели в кильватер одна к одной, а мы неслись левее, мигалки били во все стороны злым огнём.

– Ты пойдёшь к ним заложником, – говорил Можайский, – но пока неясно, на каких условиях. У них есть план. Они что-то придумали, они готовят удар. Они тебя поселят в своём доме. Может, закроют в подвал, может, посадят на цепь – будь готов. У тебя есть глаза, есть мозги, ты не дурак. Но если ты попал в лагерь неприятеля – наблюдай и запоминай. Как они? Что они? Кто их друзья, союзники? Ты идёшь к ним заложником, но от нас будешь разведчиком. Они – опасны, за ними стоит древняя сила. Но нас – больше, мы сильнее и лучше организованы. Что бы они ни придумали – мы их загасим.

– А нельзя ли, – спросил я, – договориться? Я, допустим, выступаю за мир, отрицаю всякое насилие. Не хочу никого гасить, я не такой…

Что-то ещё собирался добавить, но тут Можайский пошёл на длинный рискованный обгон по встречной полосе.

– Какой “не такой”? – спросил он. – “Такой”, “не такой”… Что это за речи? Ты не “такой” и не “другой”, ты не един. Как Бог наш триедин, так и люди. Кто двуедин, кто триедин. Нелегко понять, но попытайся. Ты – разный. Разумеется, никто тебе не прикажет делать то, чего ты не хочешь. Отрицаешь насилие – нет проблем. Я тоже против насилия. Но оружие всегда при мне, таким меня создали…

Он продолжал что-то излагать, а меня вдруг как будто водой окатило: я понял, что Можайский, верховный старшина, бородатый исполин, нервничает. Ему не по себе. Он тяжело, серьёзно обеспокоен. Так делают многие люди: когда нервничают, рта не закрывают.

Половину того, что он сказал, он мог бы и не говорить. Но он продолжал, не замолкал.

А почему мы, деревянные человеки, нервничаем? Откуда в нас гнев, раздражение, тревога, страх? У нас нет нервной системы, сплошное дерево. Нет ни сердец, ни печени, ни почек, нет позвоночных столбов. Считается, что мы живём Святым Духом, любовью Создателя и должны быть наполнены ею. Но мы живём в страстях, суетимся, бранимся, ужасаемся коварству врагов. А враги – такие же деревянные и тоже вроде бы должны наслаждаться благодатью, но вместо этого они напрыгивают из-за угла, стреляют и жгут. Как это понимать? Нет ли тут усмешки Создателя? Нет ли тут происков сатаны?

Я могу спросить, но не буду. Хочу догадаться сам.

– Да! – Можайский вдруг сам себя перебил. – А ведь для тебя есть новость. Не очень приятная… Вчера утром я участвовал в нашем деле грузчиком. Я выносил ящики вдвоём с Авраамием. Ты слышал мой голос, и ты догадался. Это было трудно организовать, потому что днём я обязан быть на основной работе, у себя в Можайске, в Никольском соборе… А передвигаться могу только по ночам. Но наше дело было слишком важное, я хотел лично контролировать… И я велел вынести свой образ из собора на два дня, якобы для чистки и реставрации. Так получил свободу передвижения и днём тоже… Иногда приходится хитрить… Потому что не все дела можно делать по ночам. И встретился я с художницей Ворошиловой, тебе хорошо известной, и попросил, чтобы она сходила на выставку, посмотрела свежим глазом на те новоделы, которые ты поставил. Вчера днём она там была. Она туда пришла через четыре часа после того, как мы всё провернули. И потом она мне сказала, что наши подделки – не идеальные. Она мне сказала, что рядовой посетитель, конечно, ничего не заметит. Но сама она, как художник и эксперт, поняла, что там стоят не подлинники. Где-то что-то не так. Где-то неравномерно выгорели краски, где-то не те пропорции…

– Не может такого быть, – сказал я. – Копии делали три года и потом ещё три года искусственно состаривали. Древесина аналогична по возрасту, левкас нанесён по технологиям шестнадцатого века, красители – натуральные…

– Знаю, – сказал Можайский с нажимом, – всё знаю, сынок, лучше тебя. Я же сам подбирал мастеров для этой работы!