Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

руке. Прошло триста лет, в Ярославле поставили Николо-Мокринскую церковь, а в ней деревянная статуя святого Николая с ребёнком. Прошло ещё восемьдесят лет, и эту статую вынесли по указу Синода, как и все прочие по России. Статую вынесли, но не разбили и не сожгли, а закопали отай и запомнили место. Потом наши стали подниматься, искать друг друга, появились первые общины, это всё ты и без меня знаешь – и деревянный образ Николы Мокрого отрыли от земли и решили поднять. В таинстве обращения нужен один древодел, плотник, деревянных дел мастер, который починит найденного истукана. Это первое. Второе: нужен читарь, знающий весь чин. И желательно ещё один, который помогает первым двум. Такие нашлись. Читарь пришёл из Владимира, откуда был древодел – не знаю, а третья, помогающая, была я, Анна Кашинская. И вот стали мы втроём думать, как поднимать Николу Мокрого. Жиром надо натирать и кровью – то мы знали, жир раздобыли и кровь – не скажу где, а только обошлось без греха. Но жир и кровь – ладно бы, другое нас смущало: что делать с младенчиком? Младенчик был вырезан искусным образом: личико, глазки, носик, пелёночка, прижат к груди Николая правой рукой. На вид – примерно годик. И ежели мы решили дерзнуть оживить святого Николая, то ведь и младенчик тогда мог ожить! И что тогда с ним делать? Николай-то святой, а младенец – не святой, просто невинное дитя, спасённое чудом. А уже было известно, что деревянные истуканы не стареют. То есть если деревянный младенец оживёт, то ему всегда будет один годик. Он никогда не вырастет, ни отроком не будет, ни взрослым. И тогда наш древодел говорит: делать нечего, я аккуратно отделю ребёнка от фигуры, и мы его в сторонку отложим. А Николая будем поднимать. А второй наш, Читарь-тайнознатец, он сказал, что даже и в сём случае ребёнок может восстать, потому что первые из нас восстали сами собой, безо всяких чинов, Божьим попущением. И нет уверенности, что младенчик, даже будучи отпилен и удалён, не восстанет одновременно с большой фигурой. Думали мы, думали, головы чесали, ничего не придумали, решили, что ребёнка надо отделить. Древодел говорит: я своё дело хорошо знаю, правую руку Николаю сохраню, ладонь тоже сохраню, а вот пальцы не сумею, пальцы придётся отпиливать, иначе невозможно. Снова стали мы думать: а ну как святой Николай Угодник поднимется и увидит, что на правой руке нет пальцев, да и прогневается на нас? А что такое гнев Николая Угодника, про то даже думать не можно было. И снова порешили, что иного способа нет, только так. Плотник взял резцы, наточил – и отделил деревянное дитятко заедино с пальцами взрослого, а ладонь и всю руку сохранил, как и обещал. И вот – лежит у нас на столе деревянный образ Николая отдельно, а деревянный ребёночек – на другом столе, от нас обочь. Перекрестились мы, обнялись, взяли жир, взяли кровь и почали творить дело. Тайнознатец читает, а мы натираем в четыре руки, а сами на младенца оглядываемся… А тот Читарь на нас шумит – не оглядывайтесь, делайте! А мы не можем не оглядываться. И вот скажу тебе теперь: я, Анна, много чего видела за свои длинные годы. Не всякий видел такое, что я видела. Но никогда мне не было так страшно, ни до того случая, ни после того. Так было страшно, что зубы сжимала – и друг об дружку искрошила. Как быть, если ребёнок оживёт? Ну представь себе младенца, который снаружи живой, внутри деревянный – и ему всегда будет один годик от роду? Что с ним делать? Прятать ото всех? А если он всё время будет плакать? Младенцы все плачут, и этот будет! Были тогда в России благодельни, дома призрения, можно было решиться и ребёнка туда подбросить – ну так там быстро поймут, что он не человек: внутри деревянный, не ест, не пьёт, не писает, не какает… Что с ним сделают? Ещё раз говорю, от страха окаменела… И так длилось четыре дня и четыре ночи, и потом образ святого Николая ожил и восстал. И первым делом смотрит на свою правую руку, а на ней пальцев нет. А мы стоим вокруг, то на него глядим, то на младенчика. И ко всему готовы. А Николай вперился в нас, как во врагов, и говорит: “Где дитя?” А мы отвечаем: “Там”. А младенец не ожил. Остался деревянный, бездыханный. Но это ничего не значило, он мог в любой миг ожить, бывали такие случаи, что оживали и на другой день после таинства, и через два дня… всякое бывало… И тогда святой Николай встал со стола, мимо нас прошёл, взял деревянного младенца, прижал к себе правой рукой, которая без пальцев, ни слова нам не сказал и ушёл. А у меня ноги подогнулись, села на лавку и пожалела, что не умею плакать.

Анна замолкла.

– Ну? – спросил я. – И что было потом?

– Потом он вернулся. Долго ждали, месяцев пять – он вернулся, живой образ Николы Мокрого. Вернулся уже без ребёнка. К тому времени оба уехали, и Читарь, и древодел, они были не местные, не ярославские, отправились других наших чинить и поднимать, осталась одна я. Каждый день приходила к Николо-Мокринской церкви, ждала. По нашим правилам, если появляется новый восставший – первое время кто-то должен за ним надзирать, обучать. Ну вот как мы за тобой надзирали, когда ты поднялся… Но когда Никола Мокрый пришёл – я сразу увидела, что не надо обучать. Он вернулся – уже во всей своей силе. Он пришёл и говорит: “Ты – Анна Дмитриевна”? Я говорю: “Да”. “Ты меня подняла?” Я говорю: “Да, я подняла, и ещё двое наших было”. Он говорит: “Понял, буду знать. Что подняли меня, – говорит, – хорошо, теперь всегда приходи за помощью, за любым благим делом приходи, где меня найти – знаешь, где мой храм стоит – знаешь”. Я собралась с духом и спрашиваю: “Отче, а что с младенцем, жив али не жив?” И Никола Мокрый отвечает: “Нет, остался деревянным, я его сам пытался поднять, но не сумел. Но верю, что ещё подниму”. А я сызнова собралась с духом и спрашиваю: “Отче, прости меня, дуру, но я не понимаю, зачем его поднимать, дитя малое, неразумное, какой толк нам всем от него будет? Пусть поленцем останется…” А Никола Мокрый мне ответил так: “Всё, что может быть живым, должно быть живым, и всякий, кто жив, должен всё вокруг себя делать живым или хотя бы пытаться. Вера есть преодоление смерти. Для того Бог Отец поднял из мёртвых своего сына, чтоб мы это поняли