Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

одеяла или нечто подобное, закрывают пол багажника, чтоб не повредить нарядный пластик, не копить мелкий мусор, я и сам так делаю. Мы взвалили чёрного Авраамия на одеяло, он молчал. Никола положил куцую правую ладонь ему на лоб:

– Терпи, братец.

– Посох найдите! – проскрипел Авраамий.

– Найдём, – произнёс Никола Мокрый, как мне показалось, несколько снисходительно и нажал на хитрую клавишу у торца двери – та медленно опустилась.

Теперь он посмотрел на меня, а я на него – со всей смелостью, на какую сподобился.

– Что с ним будет?

– Починим, – ответил Никола Мокрый. – Не первый раз такое. Повреждения не смертельные. Нужна реставрация. Умелец приедет и займётся. Подключим ресурсы, примем меры. А ты молодец, всё правильно сделал. Теперь слушай дальше. Первым делом поставь на ход обе тачки. Деньги есть?

Я ударил себя по карману на груди – там целая пачуха тысячных. Забыл про неё, сейчас вспомнил – она вот, не выпала.

Кивнул.

– Шмотки свои выкинь, – велел Никола, – они упоротые. Переоденься. Колёса почини. Как починишь, фургон этот стрёмный – отгони отсюда. К себе в Ростов отгони, поставь где-нибудь в затишке. Этой тачилы тут быть не должно, понял?

– Понял.

– Если появятся менты, пусть с ними говорит Анна Дмитриевна, а ты – всё отрицай. Ничего не знаю, только что пришёл, откуда грузовик, откуда дырки от пуль – без понятия. Это понял?

– Понял.

– Добро. Иди, открой ворота. И главное, не ссы. Всё, что случилось, уже раньше бывало, всегда решали и в этот раз порешаем. Давай, держись.

Он грубо и сильно обнял меня, калечной правой ладонью хлопнул по спине и полез за руль.

Я отвернул створы, машина выкатилась задом, переставилась мордой в сторону улицы и стала удаляться.

И вдруг увидел я, глядя вслед, что Никола Мокрый ведёт свой красивый универсал таким образом, чтобы левыми колёсами затереть отметины на старом асфальте, борозду, пробитую ободами моего – нашего с Авраамием – расстрелянного грузовика, и эта борозда, красноречивая асфальтовая царапина, на моих глазах сама собой пропала, лишь малый намёк от неё остался.

Закрыл ворота, ещё раз осмотрелся.

На грузовике – левые колёса стоят на ободах. В бортах пулевые отметины.

На моей машинке – проколоты все четыре колеса и размозжено лобовое стекло.

Всё это следовало обдумать, без нервов, хладнокровно, а для начала проведать Анну.

Вернулся в дом.

Анна, с веником в одной руке, с чёрным мешком в другой, сгребала с пола мусор. Кошка путалась у неё под ногами, но Анна не прогоняла.

Молча отобрал у неё и веник, и мешок, сам стал убирать.

Она села на табурет и теперь растирала запястья, истерзанные тросами.

Куски тросов валялись тут же, повсюду, похожие на гадких змей, я нагибался, подбирал, скручивал в кольца и совал в тот же мешок.

Кошка отошла под ноги хозяйке.

– Не переживай, – сказала Анна. – Ему сделают новые глаза.

– Я понял.

– Странно, почему напали на дороге. Могли бы тут, во дворе у меня.

– У тебя соседи, – сказал я. – Зимой никого, а на лето приезжают. Соседи могли услышать крики, шум драки. Могли видеть нападавших. И потом тут – наша территория, мало ли чего приготовлено. Может, пулемёт в сарае спрятан… Не гадай. Сиди, думай, как будешь чинить руки.

– Чего это ты волком зарычал? – спросила Анна.

– Надоело, – ответил я, действуя. – И не просто надоело, а сильно надоело. Мы вроде семья, а я хожу как дурак, ничего не знаю.

Анна грубо кашлянула.

– Что ты хочешь знать?

– Кто этот Мокрый?

– Наш друзьяк, из соседней общины.

– Из “соседней”? Из Ярославской, так и скажи. Ярославский старшина. В Ярославле есть храм Николы Мокрого.

– Ну сам догадался – и молодец.

– Ты меня не хвали. Ты мне расскажи хоть что-нибудь. А то я двадцать лет слышу одно и то же. “Делай, что говорят”… “не спрашивай”… “не суй нос”… Думаешь, это приятно?

– Погоди, малец, – произнесла Анна, – а кто тебе обещал, что будет приятно?

– Я хочу, чтоб меня хоть немного уважали. Хоть на столько, – я показал кончик указательного пальца, приблизив к лицу Анны; вероятно, это выглядело грубо, но я не хотел сдерживаться. – Вы меня используете! Втёмную! Я – ваш брат! Я стараюсь, рискую! А потом – хоба! – происходит что-то плохое, какая-то проблема, я кулаки сжимаю, готов всё исправить… И вдруг опять – хоба! – прибывает большой дядя, на большой машине… То Никола Можайский из Москвы, то Никола Мокрый из Ярославля… Проблемы порешал – и пропал. А я остаюсь дурак дураком. Зачем переживал, если всё решают старшины?

– И чем это плохо? – спросила Анна.

– А тем плохо, – ответил я, наслаждаясь ощущением правоты, – что я – привыкну. Я привыкну, что проблем нет! Что бы ни случилось – приедет Можайский, приедет Мокрый, всё разрулит, парафином натрёт, подключит ресурсы, вызовет резчика… А мне тогда зачем стараться? Зачем мне вообще думать головой, если все проблемы кто-то разрулит? Я тогда вообще на всё наплюю и буду жить, как хочу! Всё равно от меня ничего не зависит. В любое говно попаду – тут же приедут Можайский и Мокрый, а может, сухой, полусухой… А я – дурень, ничего не знаю, делаю, что велят…

Анна улыбнулась.

– Ты уж мне поверь, – сказала. – Есть вещи, которых лучше не знать.

– Нет, – ответил я. – Это ваше стариковское самоуспокоение. Тут “лучше не знать”, там “лучше нос не совать”… Я не старик, не буду отворачиваться. А вы древние грибы. Вы мне навязываете своё древнее понимание. И до вас не доходит, что у меня есть своё понимание…

Анна встала, перекрестилась и снова села; табурет под ней заскрипел, или так застонало само её тело.

– Господи, дай сил… Хочешь знать про Николу Мокрого? Да, он – ярославский старшина. В Ярославле рядом с кремлём стоит его храм. Раньше на том месте было языческое капище, сложенное из больших камней, потом пришли христиане, капище порушили, поставили храм. А камни с капища пошли в основание того храма. Большие камни, размером с быка. Никто не понимал, как язычники затащили эти камни на холм. Как-то затащили… Но дело не в камнях. Предание было, что двое христиан, отец и мать, плыли в лодке на богомолье отсюда в Киев, с ними был маленький ребёнок, они его уронили в воду, он утонул. Хороши родители, конечно… Стало быть, приплыли они в Киев, пошли в Софийский собор и стали молиться святому Николаю Угоднику. И вдруг услышали детский плач! Поглядели – и нашли своего ребёнка, живого и невредимого, только в мокрой пелёночке. В честь того чуда люди написали особую икону и назвали “Никола Мокрый”. На той иконе святитель Николай Угодник изображён со спелёнутым младенчиком в правой