Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Мы победили до последнего миллиметра. Весь план удался. Ни в одном моменте не было ни одной осечки.

Схема, рассчитанная поминутно, была исполнена в точнейшем порядке.

Идеальное ограбление.

Про такое снимают кино. Но про нас не снимут. И не надо: нам и так сейчас хорошо. Про Фому Коронованного пусть снимают, про нас не надо.

Дай Бог каждому испытать счастье победы.

Дай Бог каждому такое.

Я не хотел быть героем, но я им стал.

Опустил окно со своей стороны, ветер ударял меня в искажённую гордостью морду, в голую шею, гудел в ушах, исполняя гимн моему успеху.

Сколько всякого разного было за эти десять лет! Споры, ссоры, дурные предчувствия, сомнения, доскональное изучение музейного дела, рискованная консультация с уголовником Вовой Крюком, тонны гадкого вранья – а теперь всё разом окупилось.

Нет, я не в кабине сидел – я летел над миром в лазоревом тумане заслуженного наслаждения.

Как тот бог Саваоф, увиденный в Третьяковской галерее, проявлялся из облака, грозный и справедливый, – так я сейчас из своего облака удачи являл себя, сам себе бог.

Дальше – всё проще. Семь украденных фигур будут надёжно спрятаны. Вероятно, приедут истуканы из соседних общин, вывезут похищенных братьев и сестёр, дабы не подвергать нашу малую ростовскую общину излишней опасности.

Каждый из нами украденных семерых будет отвезён далеко и помещён в глубокий, тщательно охраняемый и замаскированный подвал. Всё под землёй, сокрыто от глаз чужих.

Кого-то спрячут в Ярославле, кого-то, может, в Новгороде, кого-то в Вологде, в Муроме, во Владимире, в Смоленске.

Мастера-древоделы изучат тела, если надо – подчинят, подправят, обновят.

Потом над каждым сотворят тайный чин, натрут жиром и кровью и нагреют живым огнём, и семеро встанут – и потом вернутся в Ростов, ибо они – ростовские, плоть от плоти нашей.

И нас станет не трое, а десять.

Перспективы громадные.

Десять – это вам не трое.

Весь город будет наш.

В запасниках огромного Ростовского музея мы разыщем других наших, они там есть, их много, мы выясним, сколько их, спустя время мы их также извлечём, украдём, вытащим обманом, отреставрируем и поднимем.

Годы, силы, деньги уйдут, чтобы семерым новичкам, вновь восставшим, оформить документы, легализовать, купить дома, приставить к надёжному заработку.

И это в идеале, а на практике отнюдь не все деревянные изваяния восстают. От Авраамия и Анны я слышал множество страшных историй. Иные не восстают, несмотря на все усилия. Иные восстают, но сходят с ума, сами себя калечат и сжигают. Иные восстают, но не принимают союза со своими соплеменниками и ударяются в бега, и след их теряется.

Но эти, сегодня спасённые, – они, разумеется, восстанут без проблем, иначе быть не может. Удача с нами, и если мы уже схватили её разноцветный хвост – мы не выпустим.

– Получилось! – кричал я, сжимая правый локоть брата.

Десятки километров гладкого асфальта уже позади.

Миновали Переяславль-Залесский, на светофоре – постоянный пост ГИБДД; на нас не обратили внимания.

Ещё десять минут – и свернули на просёлок, в сторону Пустыни. Здесь асфальт похуже и дорога кривая, с обеих сторон обсажена деревьями – солнечные лучи перестали бить мне в лицо, здесь уже можно было учуять запах нашего озера.

18

Вдруг из горла Авраамия раздался длинный скрип – стон отчаяния, но я не сразу понял.

Он движением плеча сбросил мою руку, сам смотрел влево, в наружное зеркало заднего вида.

– А ну, держись! – крикнул мне.

Мотор заревел.

Я услышал звонкие хлопки, один за другим – бам! бам! бам! – машину перекосило влево, мы потеряли ход, но Авраамий, стремительно переключив передачу, продолжал давить педаль. Руль вырывался из его рук, словно живой. Нас трясло. Бам! Бам! – снаружи ударяло в кузов. Двигатель теперь визжал, но машина едва ползла, со скрежетом; запахло подожжённое сцепление, и мы заглохли, встали, подняв с обочины тучу пыли; Авраамий открыл дверь и выпрыгнул, не сказав мне ни слова.

Снаружи – крики.

Теперь и я поспешил следом.

С моей стороны была грязная трава, мне почти по колено.

Позади нашего минивэна, также у обочины, стоял второй, чёрный, с включёнными фарами и мигающими огнями аварийной сигнализации – они сильно сбили меня с толку.

Слишком мирно мигали, суки.

Подбежал, увидел: в оседающей пыльной пелене – две фигуры в чёрном, длиннорукие, чуть пригнувшиеся, как бы готовые к прыжку, мой брат – напротив.

– Именем Бога заклинаю, не подходи!!

Один из чёрных сильно махнул рукой, и Авраамия объял жирный огонь. Второй чёрный мгновенно рванулся к нему и ударил с размаха по плечу, сшиб с ног. Авраамий, обратившийся в факел, зажав лицо руками, покатился по асфальту, похожий на футболиста, снесённого жестоким подкатом защитника противоборствующей команды.

Теперь чёрные двинулись ко мне, и я различил лица: Мара и Щепа. У женщины волосы упрятаны под платок, открыто лицо только. Щепа страшно улыбался волчьим оскалом широкого яркого рта, сверкали белые зубы, в правой руке – пистолет, он поднял его, но не целясь, лишь продемонстрировал.

– Стой на месте, – приказал он. – Стрелять не буду.

Я бросился на него, но он просто вытянул левую, свободную руку, схватил меня за шею выше горла, под самые углы челюсти, так, что моё лицо задралось вверх.

Я попытался достать его рукой, но не смог, пнул тогда ногой, но он умело отбил коленом и, сокрушительно надвигаясь, протащил меня спиной назад, пока я не ударился лопатками и затылком о заднюю дверь нашего фургона.

Теперь приблизилась Мара. Я – снизу вверх – не сумел отвести взгляда от её огромных чёрных глаз без зрачков.

Оба – на две головы выше меня.

Я обеими руками попытался оторвать клешню, сдавившую горло и скулы, – бесполезно.

– Ломать тебя не будем, – сказала Мара мужским голосом, почти басом. – Пригодишься ещё. Твой дедок сейчас сгорит. Беги, туши его, тогда спасёшь. Либо – тебе оторвём голову, а тот будет головёшкой. Что скажешь, мальчик-с-пальчик?

Я ничего не мог ответить: пальцы Щепы клещами сжимали шею.

– Моргни, – велел Щепа, – если согласен.

Я закрыл глаза и открыл.

– Телефон, – сказала Мара.

Щепа, продолжая удерживать меня левой вытянутой рукой, правую опустил – сунул пистолет куда-то (я не видел куда, почти ничего не мог видеть, голова была задрана назад до отказа), обшарил мои карманы, вытащил телефон.

Разжал хватку. Ноги мои подогнулись, я едва не упал, но удержался.

– Гондоны вы, – сказал.

– Дурак, – ответила Мара. – Когда я родилась, гондонов не было и в помине.

Щепа захохотал, снова подшагнул, ухватил