Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Я уж точно не торгаш. Я хиппан, и я вор. Такая вот комбинация.

16

Что-то надо было сказать подруге, как-то объяснить, что скоро я исчезну, и неизвестно, на какой срок.

Продумал убедительный, как мне казалось, вариант, но тут же возникла новая сложность: всё никак не мог решиться на разговор.

Как всегда бывает, дотянул до последнего.

Почти прошёл июнь, осталось два дня, уже нельзя было тянуть, и вот подвернулся удобный предлог: продал компьютер, выручил реальную сумму и по этому поводу пригласил дорогого человека поужинать.

В те дни я выходил из дома только по рабочим делам или в магазин, и обязательно в новом, загодя придуманном облике: волосы и борода короткие, очки без диоптрий, серенькие джинсики. Малорослый незаметный молодой мужчина. Человечек-пятнышко.

Прежде чем исчезнуть, надо начать исчезать – вот я начал заблаговременно. Теперь надо было объяснить исчезновение товарищу.

В будний день половина столиков была свободна, мы сели на веранде, я держался уверенно. Очки, правда, не взял: подумал, что вопросов и так будет много.

Я заказал уху, Урма – салат и сыры и, поколебавшись, – бокал белого вина.

– Постригся, – сказала. – Тебе идёт, кстати. Можно было ещё короче.

– Я хотел. В последний момент передумал. Чем короче волосы, тем моложе вид, так мне мастер объяснил. А я и так выгляжу пацаном.

– Интересно. Что-то ты вдруг так озаботился своим внешним видом. Жениться, что ли, собрался?

– Хуже, – ответил я. – Уезжаю в Москву. Послезавтра меня уже тут не будет.

– Звучит как-то нерадостно.

– Так и есть, я не рад ни грамма. Дед есть у меня, двоюродный. Живёт в Москве. Очень старый, сам не помнит, сколько ему лет, в районе девяноста. Уже почти не ходит. Так что все мы, родственники, с ним сидим по очереди, кто как может… В общем, теперь моя очередь. Семейный долг.

Урма спросила:

– И долго тебя не будет?

– Не знаю. Где-то три месяца.

– Три месяца, – повторила она. – Вот это новость. Мне будет скучно без тебя.

– Это не точно, – сказал я. – Там ещё другой человек приедет, и мы решим, кто из двоих останется. Может, я сразу вернусь, и ничего не будет…

– Какая-то сложная схема, – сказала Урма.

– Ничего не поделаешь. Родню не выбирают. Родни много, но вся она по стране рассеяна.

– Так если родни много, – сказала Урма, – можно всем понемногу скинуться – и нанять сиделку для вашего дедушки.

– Ха, – ответил я, делая вид, что мне весело, – ты мою родню не знаешь! Эти существа за копейку душу вынут! Если можно не платить, а сделать самим – то они будут делать сами. И потом – дед вредный, характер тяжёлый, с ним не каждый чужой человек выдержит…

– Хорошо понимаю, – сказала Урма. – Что тут поделать? Езжай. Родня – это святое. Проблема в том, что родню нельзя просчитать. Родня живёт своей жизнью.

– Это точно, – ответил я. – Родню нельзя просчитать. У них всё время что-то новое. Но ты как-нибудь справишься без меня.

Уха оказалась превосходна – мне стало жаль стараний повара. Если бы он знал судьбу этой ухи – он бы, безусловно, оскорбился до глубины души.

– А ты? – спросила Урма. – Ты как, без меня?

– Тяжело будет, – признался я. – Без твоей поддержки – вообще труба. Ты мне всё время какие-то правильные вещи подсказываешь…

– Так ты звони мне, – сказала Урма. – Я буду подсказывать. Подумаешь, проблема – ухаживать за дедушкой. У нас у всех есть такие дедушки. Или бабушки.

– У тебя была бабушка, – сказал я.

Урма хорошо отхлебнула из бокала.

– Про мою бабушку, – ответила она медленно, – никому ничего знать не надо. Бабушка скончалась, царствие небесное. Слава богу, до последнего дня сама за собой ухаживала. Она была тяжёлый человек, особенный… Когда она ушла, нам всем полегчало.

– Я вернусь, – сказал я, – мне тоже полегчает. Со стариками много хлопот.

С одного бокала она не охмелела. Но исходящая от неё войма стала сильнее, я даже оробел.

Я понял, что однажды признаюсь ей во всём, это неизбежно, иначе тогда грош цена нашей дружбе.

Я хотел признаться сейчас, в этом ресторане, но место было неподходящее, момент неподходящий.

И мы ещё поговорили про то, что старики уйдут, а мы останемся, что от стариков к нам взойдёт их сила, что эпоха мира и любви скоро настанет, ибо так провозвестили величайшие мудрецы, эра Водолея близка, и когда она придёт – не все поймут, какое-то время люди будут драться меж собой по прежней привычке.

Я изо всех сил держался непринуждённо, однако понял, что Урма всё поняла. Увидела моё напряжение и, наверное, догадалась, что я солгал. Но ничего не сказала.

Сбегал в туалет и отправил уху в дальний путь.

Отвратительная процедура, если разобраться. Апофеоз двуличия, мерзейшего лукавства.

Вернусь – и признаюсь, всё расскажу. Пусть она знает. Художница Ворошилова знает – и ничего, с ума не сошла, и небо не упало на землю. Почему же я должен обманывать единственного живого настоящего друга? Пусть друг меня потом проклянёт, пусть отвернётся, я готов.

Лгал другу, лгал два года – это была ошибка. Больше ошибаться не буду. Нельзя мне ошибаться, не имею права на ошибку.

У них, настоящих, есть право быть слабыми, ошибающимся, грешными, а главное – прощёнными за слабость, ошибки и грехи. У меня – нет.

Мне велено быть неуязвимым и сверхсильным, и если ошибусь – мне не простят.

17

Нет, не ошибся, ни в чём, нигде. Всё сделал идеально.

Сам Фома Коронованный не сделал бы лучше.

Лёжа в ящике, я весь обратился в слух и осязание, чётко отфиксировал момент, когда подрулили к выезду со внутреннего двора института, как Авраамий предъявил пропуск, как охранник сверил бумажку с отметкой в компьютере; мне показалось, что я услышал, как поднялся шлагбаум, открывая путь домой.

Только теперь мне стало страшно.

В предчувствии победы.

Уже едем, уже изъяли семерых, родных. Один из них вот, возле меня, я стучусь об него лопатками. Кто он – я не понимаю, слишком напряжён.

Ещё нет победы, ещё мы не ушли, только уходим.

Откуда страх – непонятно. Страх – это выброс гормона из надпочечников, прилив адреналина, а какие во мне гормоны, какой адреналин, я же весь деревянный, сплошной? Какие надпочечники? Не знаю, но, может, потом разберусь.

Страшно так, словно весь мир гибнет, полыхает в адовом пламени, и все слабые, кто есть в мире, старики, женщины и дети, все они смотрят на тебя и ждут, что только ты