Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

никуда. Я, Авраамий, Анна – уедем и спрячемся. Вполне возможно, это случится уже сегодня. Мы привезём семерых спасённых в Вепреву Пустынь – там нас будут ждать один или несколько братов. Мне продиктуют адрес, куда я должен свалить, и я свалю. Или меня посадят в машину и отвезут молча. А свою “Ниву” я больше не увижу никогда.

И семерых братов я тоже увижу не скоро.

И Урму.

Если ростовские музейщики обнаружат подмену, мне придётся прятаться много лет.

Но и беспредельщики языческие не дураки тоже, такие же носители особого деревянного мышления, в котором время течёт иначе: для них подождать десять лет – как два пальца об асфальт.

Они не будут меня сразу искать, они поймут, что я лёг на дно. Они расслабятся и будут ждать. Они займутся другими делами.

Их атаманша, злобная стерва Мара, в лучшем случае передаст нашим – по дипломатическим каналам или просто позвонит, допустим, Николе Можайскому – и скажет, что я, Иоанн Власатый, теперь её должник, клятву дал и не исполнил, а клялся головой и теперь должен – свою голову. И она, Мара, будет ждать хоть десять лет, хоть пятьдесят, пока не доберётся до меня, а доберётся обязательно, потому что прятаться можно сколь угодно долго, но однажды мне надоест, я всплыву, и, когда это случится, мои заимодавцы будут тут как тут и попытаются стребовать должок. Снять башку мою.

И мои мысли простым образом сошлись к тому, что бесполезно сейчас загадывать на десять лет вперёд, а тем более на тридцать.

Как я могу загадывать на тридцать лет, если сам живу двадцать шесть? Один Бог знает, что с нами будет через тридцать лет. Знаю только, что я прав. Обещал – не выполнил. Обманул – заполучил смертельного врага, дальше надо думать.

Друга надёжного, девушку из племени меря, придётся забыть, увы, к сожалению. Любимый город, родину, Ростов Великий – тоже пока забыть.

А вот про поганых злобных упырей забывать нельзя, они вернутся.

Настоящий враг всегда возвращается.

Сначала гулко хлопает задняя дверь – закрыли грузовой отсек. Спустя минуту гремит передняя дверь – это Авраамий сел за руль. Дрогнуло всё вокруг, пошла вибрация – двигатель заведён, и мы выкатываемся к воротам.

Сегодня заедут ещё несколько грузовиков. Вывезут старую мебель, старое оборудование, старые вентиляционные короба, изнутри заросшие хлопьями гадкой пыли. Привезут всё новое. Мы потеряемся в этой суете. Кто-то вывез старые шкафы, кто-то завёз новый линолеум. Ремонт, движуха. Какое-то ответственное лицо внутри института – как я понял, женщина, я слышал её голос – проверяет всё привезённое и вся вывезенное, ставит подписи.

А я – в ящике, снизу в меня упирается мой брат, он обложен кусками поролона. Я не запомнил, кто он. И сейчас не могу обернуться и посмотреть, места слишком мало, я лежу спиной к нему. Это глупо, нехорошо, надо бы запомнить, что обратно я ехал в одном сундуке с фигурой Леонтия Ростовского или Иоанна Предтечи, но я не запомнил, и мне это даже нравится; если потом кто-то спросит, я отвечу: не знаю, волновался, не сообразил. А тот, кто спрашивал, кивнёт, не осудит. Разумеется, ты волновался. Ещё бы ты не волновался, такая Затея громадная, сразу семерых умыкнули, из-под носа у Системы!

13

Начался май, уже счёт шёл на дни: тридцать дней до открытия выставки, а вот уже двадцать девять, и двадцать восемь… Часики тикали.

Мы – я и брат – снова выехали в Москву, вдвоём.

Новость пришла странная: в столице, в Третьяковской галерее, открылась ещё одна выставка деревянной скульптуры. Не наша выставка – другая, под названием “Пермские боги”.

Когда Авраамий рассказал, я напрягся. Как это так, почему не одна выставка, а две, почти одновременно? Не люблю такие совпадения. Ту, пермскую, тоже наши замутили? Или не наши?

– Не знаю, – ответил брат. – Был звонок от Можайского. Так и так, есть ещё одна выставка, точно такая же тематика, вам хорошо бы съездить, глянуть, не помешает. Я думаю, действительно не помешает.

Про пермский музей было давно известно: самая большая в России коллекция деревянных храмовых изваяний. Теперь, стало быть, экспозиция в Перми временно закрылась по причине капитального ремонта здания, и часть экспонатов отвезли в Третьяковку и выставили в отдельном зале, на Крымском Валу.

Всё это выглядело подозрительно – я поразмышлял и решил, что дело подстроено нашими. Там ремонт, и тут ремонт. Из Перми привезут истуканов, из Ростова – тоже. В Перми есть своя деревянная община, явно крепче нашей, ростовской. Может быть, пермские проворачивают свою Затею одновременно с нами?

А может, таких Затей одновременно будет сотня, по всей стране? Это не лишено логики. Зачем обворовывать музеи один за другим, если можно единым духом? Тем более известно, что на тела братьев скоро наклеят чипы? Сам Бог велел поспешить. Сколько больших городов в России, Беларуси, Сербии, Греции, на Украине, сколько музеев, сколько стоит повсюду деревянных скульптур? А сколько лежат в запасниках? Что, если все они будут освобождены разом, в считаные дни? Говорили же мне мои деды, что я – лишь часть большого плана?

От перспектив захватывало дух.

И раньше я понимал, что мой народ велик пусть не числом, но масштабом и силой, а теперь понимание окрепло, восхищало.

Нет, мы не напуганное племя. Мы не твари дрожащие. Мы преисполнены величия, и однажды мы его явим.

Может, это произойдёт не теперь, но понятно, что скоро. Уже ведётся повсюду скрупулёзный учёт. Наши буратины, наши издолбленные парни действуют планомерно. И они не сидят перед компьютерами, не забивают запросы в браузеры, не кормят Систему сведениями. Они идут в музеи ногами, они смотрят глазами и даже на бумаге не пишут – запоминают в головах. Где и сколько особо чтимых святых Николаев, а где – местночтимых Февроний, Матрон, Стефанов, Питиримов, Трифонов, Андроников, Феофанов, Вениаминов и Григориев; все они будут учтены, всех заберём, все будут сопричтены к общему стаду.

Чем чаще я думал об этом, тем сильней хотелось жить.

Так что в Москву я поехал не только спокойным, но и в возбуждении, в нетерпении.

И даже то, что Москва мне не нравилась, не смущало меня.

Да, не нравилась. Я второй раз прибыл сюда и уже точно понимал: не по душе мне этот бетонный Вавилон. Ни края, ни конца. Ну, можно построить большой город, можно очень большой, можно совсем большой. Но дальше уже зачем? Меру надо знать.

Мне казалось, что Москва – циклопический муравейник, полный миллионов злых, прожорливых рыжих муравьёв, и, если