Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Мы доехали на машине до центра, до станции “Фрунзенская”, здесь была парковка, платная, зато деньги можно было внести не с карточки, а наличными, так мы не оставили лишнего цифрового следа, не подставились.

Прокатились в метро до “Парка культуры”.

В вагоне кое-кто косился на нас – бородатых, в старых джинсах, в поношенных ботинках, слишком тяжёлых для сладкого мая. Иные девахи уже светились голыми плечами, а мы – в обвисших свитерах, издалека прибывшие чудики. Но это даже забавляло.

Долго шагали через мощный мост по-над рекой, уже давно растаявшей; поддувал ветер как бы отовсюду сразу. Сухой воздух скрёб по лицу.

Я подметил ещё в первый раз, что тут ветер – всегда, он подхватывает кислые помойные автомобильные выхлопы и разгоняет щедро во все стороны, чтобы, значит, вдыхали все без исключения. Дыши отравой, москвич, и помни, где ты, кто ты.

Беспощадный железный индустриальный шум накрыл, сообщил: не строй иллюзий, паренёк! Здесь и не таких обламывали.

Здание новой Третьяковки оказалось огромным, как весь Ростов. А когда зашли – изнутри показалось ещё громаднее. Билет на выставку на одного шестьсот рублей, я на эти деньги у себя неделю живу. Платил, правда, Авраамий. Заранее предупредил: за своими грошами даже не лезь, вся поездка за счёт общей казны. Однако я благоразумно прихватил часть сбережений. Мало ли какая оказия вылезет.

Люди между тем внутри здания прохаживались необычные: чистые, приятной внешности, интеллигентная музейная публика.

Выставок оказалось две: на первом этаже – нам нужная, а на втором – картины великого художника Святослава Рериха.

Вся толпа шла на Рериха, а на пермских истуканов – никого.

– Интерес вялый, – сказал я.

– Вот и хорошо, – ответил Авраамий. – Делай выводы. Широкие народные массы не тянутся к нашей теме. Попросту говоря – никому мы не всратые.

Я посмеялся. Понял, что у брата превосходное настроение.

Выставка “Пермские боги” оказалась скромнейшей. Четыре деревянных образа Христа в темнице, XVIII век, по центру экспозиции. Я таких фигур видел, может быть, полсотни.

Когда наших выносили из храмов, разбивали и закапывали – образа Иисуса не трогали, рука не поднялась ни у кого. Так и сохранилось множество деревянных изваяний сидящего, израненного, обнажённого Сына Бога.

Но мы не притрагиваемся к деревянным скульптурам Христа и его матери, Богородицы. Наш интерес – только апостолы и святые.

А кроме четырёх образов Иисуса почти ничего тут и не было, к сожалению. Десяток фигур ангелов, ростом меньше метра, сделанных искусно, ярко раскрашенных, с позолотой, – но всё позднейшего периода, мои ровесники. С толстым слоем левкаса.

Аврамий был на пятьсот лет старше любого ангела.

На поясняющих табличках нигде не была указана порода дерева, из какого выдолбили – непонятно.

Пока рассматривали, Аврамий делал фото и самих фигур, и поясняющих табличек. Я тоже хотел бы, но решил, что мы будем выглядеть глупо, если оба вместо степенного созерцания начнём совать вперёд себя свои смартфоны.

Нашли всё же, редкое и страшное – фигуру Саваофа, благословляющего на облаках. Долго изучали, молча. Это был шедевр, работа огромного мастера. Человек дерзнул вырезать бога, и у него получилось. Лицом Саваоф был прекрасен. Издолблен по пояс, как бы восстав из густого облака. Весь позолочен, над головой – нимб. Бог Саваоф, бог ветхого человека, показывал троеперстие, каким христиане не пользуются: сложив большой и средний пальцы, вытянув и сдвинув вместе безымянный и мизинец, – а указательный, также вытянутый, отставлен далеко. Я попробовал сложить такой же знак – не получилось без привычки.

– А поднять бы его, – сказал я тихо.

– Ну как его поднять, – ответил брат. – Тут только половина тела, да и слишком маленький.

– А если бы нашлось всё тело? – спросил я. – И размер побольше? Подняли бы его?

– Нет, – ответил Аврамий. – Он бы не поднялся. Я думаю, пробовали. Не ты первый об этом подумал. Мы знаем о деревянных фигурах Саваофа. Но Бог не может войти ни в какую телесную оболочку. Его можно нарисовать, можно изваять, да хоть из пластилина вылепи, он не войдёт, ибо он в тыщу раз больше всякого своего образа, бесконечно больше. Не надо беспокоить богов. Ни ветхого Саваофа, ни Бога-Создателя, ни его Сына, ни его Матери. Резчик изваял бога, мы подошли, посмотрели, прониклись – и дальше пойдём. Наших тут нет.

– Да, – сказал я. – Наших тут нет.

– Опять хорошо, – сказал Авраамий. – Значит, наши-то пермские своих братов давно понемногу вытащили. Остались только ангелочки. Вот так и должно быть. Пусть в музеях останутся ангелы, детали иконостасов, невелик грех.

Мы ещё помедлили, походили по залу: приятно, свежо, тихо, мягкий свет, высокие потолки – так или иначе, польза от похода показалась мне очевидна.

Бедненькая оказалась выставка, слабенькая. И зальчик тоже – тридцать шагов из угла в угол.

Пошептавшись, обсудив, решили, что день терять не следует: этажом выше выставлен Рерих – двинем и туда.

А там, сразу при входе, нашли ещё интересное, редкое и ужасное. Каменного идола – мужскую стеловидную фигуру, датированную XI веком. Сообщалось сбоку, на пояснительной планшетке, что художник Рерих изыскал статую в Екатеринославе, на берегах Днепра.

– Твой ровесник, – сказал я Авраамию.

Брат улыбнулся мирно.

– Наверное, – ответил уклончиво.

У него, как можно было понять, давно сложились свои отношения с древними погаными чудищами.

Он близко подошёл, положил ладонь. Хотя трогать, разумеется, было нельзя. Но кому нельзя, а кому можно, мы принадлежали к тем, кому можно.

– А этого? – спросил я, снова обожжённый любопытством. – Каменного? Его можно поднять?

– Можно, – ответил Авраамий, – но незачем. Во-первых, язычник. Во-вторых, даже, допустим, мы его поднимем – а дальше что? Он весит полтонны, самое меньшее. Как ему быть? Живой каменный дядя, шаг шагнул – под ним пол треснул. А главное, зачем таких поднимать? Мы со своими ближайшими, деревянными, не можем разобраться, зачем нам ещё каменные? Когда с деревянными закончим – может, и каменных возьмём. Это дело будущего. Может, ты и займёшься когда-нибудь, лет через сто.

Прошлись по залам – тут уже толпа нас теснила. Никто не пошёл смотреть на пермских богов, все желали насладиться полотнами Рериха.

Одна треть была – языческий цикл, история древних славян, вторая треть – тибетский цикл, всевозможные красивые горные вершины, ущелья и фантазии на темы гор и ущелий, а третья часть – театральные эскизы к постановкам опер, к Русским сезонам в Париже. Всё это действительно впечатляло и едва не угнетало. Рерих был колоссален, грандиозен, оглушительно трудолюбив.

Я же, переходя от полотна к полотну, вспоминал Георгию Ворошилову.

Она – такой же художник, живописец, столь же глубоки её работы и не менее талантливы, но она