Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

была – не огромная. Там, где она делала одну картину, – Рерих делал десять. Там, где она выдавала холст метр на полтора, – Рерих выдавал холсты полтора на пять. Почему так, думал я. Почему тот, сто лет назад, производил мощно, в промышленных количествах, без ущерба для качества – а нынешний последователь мельчит и скромничает? Безусловно и очевидно, что Ворошилова наследовала Рериху – но почему не имела его масштаба?

Я вспоминал наши с ней беседы, наши прогулки, её твёрдые глаза, её решимость, её уверенность, её невозмутимую нирвану, её полотняную сумку, хранящую листы бумаги, её работы, наброски, но не мог постичь, почему она – явно очень талантливая и решительная, крепкая – не сумела выйти на уровень выше, к громадному, мощному художественному заявлению?

Боялась? Сомневалась?

И не спросить уже.

Оставалось ровно тридцать дней до 5 июня, до открытия выставки ростовской и ярославской храмовой сакральной пластики, а потом ещё тридцать дней до закрытия. А 1 июля – я выезжаю делать Затею, одетый в чёрное, запертый в ящике.

И я тоже, как художница Ворошилова, – скромный, маленький, я не ставлю великих задач перед собой, я только вор, я выкраду семь изваяний.

Мало? Много? А попробуйте вытащить хоть одного.

14

Во второй половине мая время уже поползло. День за днём я преодолевал муки нетерпения – как будто в гору лез по отвесной стене.

Уже всё было продумано, все решения приняты.

Чипирование? – В задницу чипирование.

Задействовано много соучастников, и кто-то продаст меня, нас? – В задницу это.

Где-то план не срастётся, где-то будет лажа, прокол? – В задницу проколы.

Десять лет подготовки, а теперь осталось смешных две недели – я уже не мог думать, а только изнывать.

Нет способа пережить, преодолеть такое – но пришлось.

Я нашёл метод. Я стал смотреть кино. Существует американское голливудское развлекательное кино, отдельный поджанр – фильмы про музейные ограбления, их много, лучших, самых красивых и интересных – десятки. Я смотрел с утра до ночи, по три фильма в день, и меня попускало. Я смотрел в одиночестве, потом вместе с подругой, потом мы обсуждали.

Голливудские криминальные приключения казались сиропными, идиотскими, особенно если буквально переводить каждое слово в названии на родной честный русский язык. Тогда “Афера Томаса Крауна” предстанет в жалком виде “Приключений Фомы Короны (или Коронованного)”, но, ей-богу, именно такое мне и требовалось. Меня ждали дни и недели испытаний, но снаружи это могло выглядеть как деяния Фомы Короны, изящного плейбоя и светского льва, почему нет?

Кино смотрели у меня дома, вдвоём, я комментировал язвительно, Урма смеялась, мне было приятно и немного грустно смотреть на неё: меня ожидало грозное будущее, а она ничего об этом не знала.

Вот миллионер Фома Корона, он же Томас Краун, беспредельно преуспевающий, грабит картинную галерею, но не сам, он набирает команду разномастных простодушных исполнителей, ни один не знает главаря банды ни в лицо, ни по имени, ни даже по голосу. Фома затевает криминал исключительно от скуки, чтобы пощекотать подстывшие нервы. Зачем ему воровать, он и так в шоколаде? Ограбление без мотива – типичный приём детективного жанра. Когда я обставлю наш музей – снаружи это тоже будет казаться злодеянием без мотива. Зачем будут похищены семь скульптур? Они никому не всраты, так выразился Авраамий. Их нельзя продать, их никто не купит. Но вернёмся в интересное кино. Миллионер Корона поджар и невозмутим, люто элегантный, упругая походка, хорош и в офисе за полированным столом, и у камина с коньячным бокалом, дамы штабелями падают к его ногам, он только усмехается. Он украл музейную реликвию, но никто не пострадал, кроме страховой компании, вынужденной погасить убыток. Героиня – женщина, агент той самой компании, всё поняла, но доказать не сумела, да и не очень хотела, потому что Фома ей понравился как мужчина.

В финале, разумеется, миллионер Фома ещё раз красиво всех обманывает и сливается безнаказанно, и денежки все при нём, про себя, любимого, не забыл, ясный пень.

А в самом конце ещё признался, что действует “против Системы”, но поверить нельзя, тут явно фальшивая нота. Какое “против”, если он сам весь выглядит и действует как олицетворение Системы. Ну какой ты борец, ты слишком гладкий. Нет, друг, ты – не против, ты – за Систему. Ты пьёшь и ешь от её тела.

Ерунда какая-то, сказал я, нажав кнопку на финальных титрах, понятно, что кино – это сказка, но даже в сказке надо знать меру, а тут всё слишком приукрашено.

Урма снова смеётся и снисходительно сообщает, что я ничего не понял, весь смысл фильма в том, что мужчина этот не сладкий красавчик, а крутой мэн, такой привлекательный, такой элегантный, холодный, шикарный, что ты не можешь оторвать глаз, и ты ему всё прощаешь, пусть ограбит ещё хоть десять музеев, но – с той же улыбкой, с такой же сигарой, в таком же костюме, с тем же галстуком. Это, сказала далее Урма, кино не про ограбление, а про то, что женщина, если хочет мужчину, обо всём забывает. Её переклинивает. Кино – про инстинкт, который выше морали. Кино – про то, что все мы животные, а мораль на нас нанесена сверху тонким слоем. Это умное кино, сильное, говорит моя рассудительная подруга, потому-то люди его и запомнили, потому-то мы его сейчас и смотрим, через пятьдесят лет. И, кстати, если ты собрался ограбить музей или что-то в таком роде, то это, конечно, дело твоё, но если рассудить здраво, то – не твоё, ты при мне уже седьмой фильм смотришь про ограбление музеев, ты явно что-то задумал, но лучше – не надо, ты добрый и умный, а полезешь в криминал – тебя поймают и посадят, и я не буду носить тебе в тюрьму передачи, даже не надейся.

После таких заявлений умной подруги я немедленно сделал выводы.

В первые дни июня – когда Затея уже пошла своим ходом – совместные просмотры американских фильмов жанра крайм и тру-крайм были отменены. Теперь мы смотрели безобидное фэнтези с драконами и феями.

Я запретил себе носить чёрное и слишком яркое и футболки с принтами, выбросил оранжевые кроссовки и жёлтые свитера. Укоротил бороду и волосы. Купил очки без диоптрий и выходил в них на люди.

Съездил в автосервис, и мне содрали тонировку со стёкол моей “Нивы”.

Я перестал посещать привычные магазины и лавки рядом с домом, закупался в других магазинах и лавках, как можно дальше.

Я засухарился, затихарился, зашифровался. Я стал незаметным. Между прочим, в этом