Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Не знаю, сколько я пролетел, но далеко. В заросли, за обочину. Мог бы удариться о ствол дерева и сломаться, но повезло. Или, может быть, гондон Щепа точно рассчитал свою силу?

С такой силой великаньей никогда раньше не имел дела.

Пока поднялся, пока огляделся – они уже открыли дверь фургона, Щепа полез внутрь.

Как будто в адовом кошмаре, я увидел, что теперь стали мигать аварийные огни и на нашем грузовичке.

Вспомнил про брата, побежал искать, спотыкаясь.

Ледяной рассудочный довод обжёг: всё правильно сделал и делаю, Авраамий важнее, надо спасать его, только его надо спасать, брата спасать, брата спасать, брата спасать, брата спасать.

Часть четвертая

Стальная вата

1

От Аврамия по обочине протянулся след: вот тут он упал, тут покатился, вот смятая и опалённая трава, кое-где ещё тлеет.

Прыгаю в кювет, заросший чертополохом, жухлыми лопухами мне по пояс; над головой взвилось облако комаров и мошек. Трава хрустит, как бумага, на ней слой дорожной пыли.

Брат лежит ничком, руки согнуты в локтях, прижаты, ладони у лица, из-под тела сочится чёрный, скверно пахнущий дым; спина, штаны невредимы, лишь грязны от пыли. Хватаю его за локоть и переворачиваю, вижу – спереди он тлеет, горит горло, борода, чёрные, в саже, пальцы, чёрный лоб, волосы надо лбом, грудь, рубаха. Его облили чем-то страшным – не бензином, не солярой; я схватился – и кончики моих пальцев загорелись тоже. Какой-то напалм, греческий огонь, едкая, липкая, отвратно пахнущая смесь. Я сбиваю пламя и сам начинаю гореть. Срываю с себя фуфайку, тушу – фуфайка прилипает и тоже исходит дымом. Сел сверху, гублю огонь, зажимаю – ничего не выходит. Авраамий молчит. Победить горение не могу. То ли выкрикнул, то ли прошептал нечто ободряющее, “сейчас”, “погоди”, “потерпи”, “я мигом”, – своего голоса не слышу, рванулся назад, наверх, из ямы на дорогу, к машине.

А тут – солнечное, свежее утро, птицы празднуют, небо синее – нет бы буря стряслась, дождь бы ливанул.

Они уже исчезли, не забыв захлопнуть дверь нашего фургона. И не только дверь: ещё и поставили на дороге знак аварийной остановки. Вот до чего хитроумны оказались. Чтобы, значит, если кто мимо проедет, увидел обыкновенную аварию: попали мужики в неприятность, напоролись на что-то, пробили резину, а пока тормозили – покрышки порвало в мясо.

Заднюю дверь я не открываю. И так понятно, что там только взломанные, пустые контейнеры.

Ни шока, ни отчаяния, ни гнева. Чугунный звон рассудка. Упрекнул себя: идиот, почему не запомнил номер их машины? Тут же себя успокоил и оправдал: зачем? Номер наверняка поддельный. Они сейчас отъедут за километр – и сменят номерные знаки. А может, вообще машину поменяют, с них станется. Денег у них немерено.

Обыскиваю кабину. Огнетушитель есть – но его недостаточно. Шарю под сиденьями, в бардачке. Нужна лопата или нож. Проклинаю всё и всех, и Авраамия тоже – почему в машине нет лопаты, нет ножа? Даже я, сопляк, всегда храню под сиденьем сапёрную лопатку! Вижу наконец брезентовую сумку с инструментом. Ура, нашёл, так называемая монтажка, она же монтировка, стальной ломик с плоским концом – сгодится!

Прыгаю назад, в яму, поливаю брата из огнетушителя, вроде сбил открытое горение. Вонзаю монтажку в землю, кротом рою, вырыл ямку, горстями черпаю скверно пахнущую землю, обильно насыпаю на голову брата, на лицо, на руки, на грудь, убиваю огонь.

Откуда знаю про напалм? Откуда знаю, как его побороть? Это просто, я ж хиппан, а хиппаны американские протестовали против войны во Вьетнаме, а на той войне и вошёл в обиход напалм, жидкий и липкий пластик, горючая смесь, которую нельзя потушить водой, а только землёй, песком, и то не сразу. Вот и пригодились мне в эти секунды мои дурацкие знания, вчера ещё теоретические. Прахом земным осыпаю тлеющего Авраамия и заодно и себя.

И вот – дыма стало меньше, потом ещё меньше.

Теперь выволакиваю брата из кювета. Пока вылезали из ямы – оба дважды упали.

Надо уходить, надо сваливать, надо спасаться.

– Идти можешь?

Он кивает, зажав чёрными ладонями лицо. Запах мерзкий.

Затащил его в кабину.

Если бы в эти минуты кто-то проехал мимо – не знаю, что бы вышло. Люди наши всегда готовы к помощи. Может, не только наши, вообще все люди. Чёрный дым, на обочине – грузовичок с пробитыми колёсами… Любой добрый человек остановится и предложит помощь. И что бы я тогда сделал? Какие слова бы сказал? Но промысел Божий был в том, что никто в эти минуты не проехал мимо.

Аварийный знак – сбил с асфальта в сторону пинком ноги.

Фуфайку снова напялил на себя, она прогорела во многих местах, но так лучше, чем полуголым.

Сам – за руль. Движок мирно, солидно заурчал, мы поехали. На простреленной, лопнувшей резине: переднее левое колесо и заднее левое.

Сначала я вроде придавил педаль, но потом остановился и бегом вернулся на место событий. Подобрал пустой морковно-красный баллон огнетушителя: следы оставлять нельзя. Как ни странно, место побоища выглядело почти невинно: только чёрный длинный след и лохмотья сорванных покрышек. Кое-как притоптал тлеющую траву. Снова за руль, и вперёд.

Авраамий лежал рядом, скрюченный, воняющий гарью и химией, так и зажимал ладонями лицо.

– Пест! – прохрипел он. – Где пест?

– Не знаю, – ответил я, прибавляя ходу. – Может, ты потерял. Может, они забрали.

– Вернись, – приказал он, – поищи… Может, не забрали…

– Лежи, молчи. Доедем до Анны. Потом вернусь, поищу.

– Сейчас вернись.

И снова я понял, что нет внутри, в груди, ничего. Жалости к брату нет, сострадания нет, вот помрёт сейчас – а мне всё равно.

– Нельзя назад, – сказал. – У нас дырки от пуль в кузове! А на ментов попадём? Номера поддельные, документы поддельные, колёса прострелены, в кабине – человек с ожогами! Который вообще не человек! Погоди со своим пестом, потом разберёмся, я слово даю, вернусь, найду твой пест…

– Не мой, – простонал Авраамий. – Не мой пест… Апостола Иоанна… А мне лишь передан… Двести лет из пальцев не выпускал…

– Ну – выпустил, – ответил я. – Бывает. Давай до дома доедем, ладно?

Что-то ещё хотел сказать, но машину сильно тряхнуло и руль едва не выскочил из рук. Не останавливаясь, я высунул голову в окно и увидел, что резины на переднем колесе совсем нет, последние лохмотья соскочили.

Дальше поехал совсем медленно.

Тут появился и первый нежелательный свидетель: нас обогнал некто явно местный, на