Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

и запомнили. И как я, Никола Мокрый, верю в Создателя – так же верю, что ребёнок однажды оживёт, а что будет дальше – не след гадать. А где находится дитя – никто знать не должен. Но если он оживёт – ты узнаешь первая”. Вот так он мне ответил, и с тех пор я его не спрашиваю о том ребёнке. Да и повода нет, видимся мы редко, у них в Ярославле своя жизнь, у нас тут иношняя. Вот беда случилась – есть повод позвать на помощь…

– И чего? – спросил я. – Будет помощь?

– Будет, – ответила Анна. – Авраамия исправят. Не так всё плохо. Могло быть хуже.

Я собрал всё, очистил пол, набил мешок, закрутил горловину, веник поставил в угол, взял у Анны телефон и набрал номер Урмы. Попросил приехать, сказал – попал в беду.

А кому ещё позвонить?

Двадцать шесть лет живу, а кто у меня есть? Два старика и друг.

И кошка в этот миг замяукала громко, глядя пристально жёлтыми глазами.

2

Урма оказалась в Вепревой Пустыни впервые за два года нашей дружбы. Впервые въехал в наш двор её маленький автомобильчик, жёлтенькая дамская микролитражка. Из тех, что почти не потребляют бензин: один раз заправился – и потом забыл, в каком месяце это было.

Когда она увидела меня, у неё челюсть отвисла – кажется, так это называется; вот я узнал, что бывает, когда “отвисает челюсть”. Меняется всё лицо, щёки сползают, рот теряет форму, образуя дыру, – не в человеке дыру, а в его защите, в его повседневной психологической броне. Обычно ведь мы все закрыты с утра до ночи, и рот – нечто вроде замкового камня: ты улыбаешься – это твоя защита, ты сомкнул губы и молчишь – это защита, ты издаёшь вопль – это защита. Но если изумить тебя, повергнуть в шок – в броне возникает изъян, и выглядит он вот так. Открытый рот. Только что был красив, собран, уверен – и вдруг на лице прореха, знак беспомощности. Длится недолго, два-три мгновения, потом броня смыкается снова.

– Напугал? – спросил я.

– Есть такое, – ровным тоном ответила Урма. – На тебя напали?

– Ага, – сказал я.

– И где они сейчас?

– Уехали. Всё кончилось, опасность миновала. Мне надо починить колёса. Погрузим к тебе, поедем в шиномонтаж.

– Без проблем, – сказала Урма оглядываясь.

– Не бойся, всё уже позади. Я бы не стал тебя просить, но… Как бы… Больше некого. Ты – мой друг, других нет.

– Конечно. Какой разговор. А ты сам-то в порядке?

– Да, просто грязный весь, не парься.

Пока она ехала из Ростова до Пустыни, я успел снять с “Нивы” три колеса из четырёх, расторопно орудовал домкратом, под ступицы подкладывал поленья. Сейчас подумал – надо было разбитое лобовое стекло закрыть тряпкой, чтобы не пугать человека. Теперь снимал последнее, четвёртое колесо, так быстро, как только мог, торопился.

Ну, все знают, что такое менять колёса. Болты закисли, кривой баллонный ключ, силы рук не хватает, надо ногу утвердить, привстать и нажать всем телом.

Но я торопился. Не хотел, чтобы из дома вышла Анна, – вдруг начнут меж собой разговор?

И неправильно поставил домкрат. И когда снимал последнее колесо, домкрат повело, машину перекосило, руку зажало, и я глубоко разодрал её ниже локтя. Большая прореха, длинная, в глубине видно волокна: кипарисовое дерево, оранжевое с серым, редкого цвета.

Думал, Урма не заметит.

Четыре колеса – большой груз, но кое-как затолкал. Чтобы не изгваздать нарядные сиденья, подстелил куртку. Урма стояла рядом и смотрела молча.

– Открою ворота – выезжай.

Старался не спешить. Закрыл ворота, сел с ней рядом, улыбнулся. Но в ответ – тяжёлый взгляд.

– Ты поранился. Покажи руку.

– Фигня.

– Не фигня, покажи. У меня есть аптечка.

– Давай поедем.

– Нет, покажи руку.

– Я говорю, фигня.

– А я говорю, покажи руку!

И тут-то я понял, что время пришло. Но также понял, что давно был готов.

Если уж начистоту – всегда был готов и теперь не чувствовал ничего, кроме лёгкого холодка.

Урма осмотрела рану.

– Крови нет.

– Да, – ответил я. – Нет крови.

– А где кровь?

– Я ж говорю, нет. Давай поедем.

– Хорошо, поедем. Кто на тебя напал?

– Враги мои. Такие же, как я.

– Объясни.

– Тебе не понравится.

– Да мне уже всё не нравится. – Урма придавила педаль. – Там во дворе стоял грузовик, на нём дырки. Это что? Стреляли в тебя?

– Можно и так сказать.

– И кто они?

– Такие, как я. Деревянные люди, истуканы. Тайный народ, сокрытое племя. Я не живой, во мне крови нет, нет внутренних органов, я живой только снаружи, а внутри – деревянный. Я есть ожившая статуя святого Иоанна Власатого, Милостивого. Восстал из недвижности в двухтысячном году. Изготовлен неизвестным мастером из кипарисового дерева. Человеком не являюсь. Не ем, не пью, не сплю, ничем не болею, не старею, боюсь только огня. Существую Святым Духом, от настоящих людей хитроумно скрываюсь. Общаюсь только с себе подобными. Ты первый живой человек, кому я открылся. Вот я – открылся, дальше – что хочешь, то и делай. Можешь выкинуть меня из машины, уехать и больше меня не видеть, и я не буду в претензии.

– Боже, – сказала Урма, – какие претензии, о чем ты. Я всегда знала, что ты псих. Тебе надо к врачу.

– От врачей мы держимся в стороне. Наша жизнь противоречит науке.

С этими словами я надавил на пластиковую фишку прикуривателя – а прикуриватель есть в любой машине, даже у тех, кто не курит, – и вынул прикуриватель, и поднёс его алеющий торец к своему мизинцу, и подождал, пока задымится.

Запах пошёл приторный, чудной. Я показал кончик мизинца, почерневший.

Вспомнил несчастного Авраамия – что будет с его глазами, с его лицом?

– Хватит! – крикнула Урма. – Убери!

– Убедил? – спросил я.

– Замолчи. Святой Иоанн Власатый давно умер. Его мощи лежат в храме Толгской иконы у нас в Ростове.

– Всё так, – сказал я. – Это мощи моего прародителя, отначальника. Я же есть не он сам, а лишь его образ. Он сам по себе, я сам по себе. Я – не он. Я – истукан вырезом вырезанный, самодвижная деревянная статуя, непонятно почему живая. Я не должен жить, но живу. И нас таких много. И нам нельзя себя раскрывать, но тебе я раскрылся, потому что ты мой единственный друг.

3

Рабочий-шиномонтажник, похожий на большую рыбину, мокрый от пота, ткнул пальцем в матерчатой перчатке – показал мне места проколов.

– Удар ножа, – сказал он. – Все четыре покрышки пробиты ножом. И даже не ножом, а типа армейского тесака… Гляди, вот, видишь? Боковые порезы, это не лечится. Резина – на