Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Обычно, если кто приходит – соседский пёс чует и брешет из-за забора, но в этот раз почему-то промолчал.

За калиткой стоял свой, деревянный, от него исходила сила, уже мне знакомая.

– Кто?

– Никола Можайский.

Я ухмыльнулся про себя. Ну чудно же, почти смешно, сплошные Николы вокруг, то один примчится, то другой. Не исключено, что далее появится и третий.

А удивляться нечему. Николай Угодник – самый почитаемый в России святой.

Он посмотрел на мой топор в руке, потом мне в глаза. Наверное, в темноте он видел гораздо лучше меня. Одет официально, почти пышно: белая рубаха, галстук, запонки. Но без пиджака – этой ночью такая растянулась славная теплынь, зачем пиджак? Короче говоря, белый верх, чёрный низ.

– Врагов ждал? – спросил он.

– А ты бы не ждал?

Он улыбнулся, как улыбаются бородатые – не губами и лицом, а только бородой.

Я провёл его в дом, рассмотрел. Когда виделись в прошлый раз, его окутывало облако, маскировочное пятно, морок. Такой умеют наводить только самые старые и сильные истуканы. В этот раз предстал въяве, истинным обликом. Глаза южные – ярко-фиолетовые сливы, лицо грубых черт, смуглое – бронза с золотом, борода белая, длинный горбатый греческий нос. Крепчайшие стати. Брючный ремень из плетёной кожи, а из-за него торчит рукоять пистолета.

– Хороший дом, – похвалил он. – Уютный.

– Тут у меня бывает женщина, она навела уют.

– Наша? – спросил он.

– Нет. Настоящая. Живая.

– Она знает, кто ты таков?

– Уже знает. Вчера рассказал.

Можайский помолчал, подумал, глядя мимо меня.

– Может, и к лучшему, – сказал он. – Времени мало, братец, – давай сразу к сути. Собирайся, в Москву поедем. Пока будем ехать, отвечу на все вопросы. Сейчас слушай про главное. На вас напали наши враги, деревянные язычники, банда отступников, ты их знаешь…

– Хорошо знаю, – сказал я. – Обоих запомнил.

– Молодец, – похвалил Можайский весьма искренне. – Так вот, они, язычники, вышли на связь. Сегодня были переговоры. И говорили – про тебя.

– Не понял, – сказал я, хотя почти понял.

– А чего не понять? – Можайский сузил фиолетовые глаза. – Главная у них – женщина, Мара, по паспорту Матрёна, считает себя ипостасью языческой Мокоши. Она выдвинула требование. Она хочет взять тебя заложником.

– Ага, – сказал я. – Заложником. И как это будет?

– Ты едешь к ним, – сказал Можайский. – Сейчас, вместе со мной. Они тебя забирают. Просят, чтобы взял с собой паспорт, не знаю, что задумали. Они предлагают тебе работу. Говорят, это важно.

– Ясно, – сказал я. – Мне тоже важно. А что за работа?

– Не знаю, они скажут.

– Я согласен.

Можайский глянул исподлобья, шевельнул белой бородой, это снова была улыбка, но теперь осторожная, воинская.

– Уверен? – спросил он.

– Нечего говорить, – ответил я. – Поехали.

– Вещи возьми.

– Зачем мне вещи, я деревянный. Я сам вещь.

Вдруг он схватил меня за плечо и двинул мне в лицо пушистой бородищей.

Он был тоже на две головы выше меня, как те бандюганы, как Мара и Щепа, – все они были крупней, сильней, я меж ними должен был метаться, как щенок, мальчик-с-пальчик.

– Погоди, – сказал Можайский. – Ты, я так понял, сильно на взводе… Ты это… ну, чутка охолони… Враг у нас опасный, ты сильно рискуешь…

– Ага, – сказал я. – Иди, заводи машину.

– Ты возьми хоть курточку, кепочку… Вдруг дождь будет.

– Нет у меня, – ответил я, – кепочки.

– Как хочешь.

Он вышел. Со спины глядеть – шкаф или ещё шире.

Я прошёлся по комнатам. Всё тут было в порядке, приготовлено заблаговременно к моему длительному отсутствию. Вот и прекрасно.

Куртку – да, взял, лёгкую, тканевую, подарок Урмы. Свет вырубил, запер дом, ключи – в тайничок под крыльцо.

Если есть у тебя свой дом, то есть и тайничок под входной доской, куда можно сховать ключи. Если ты не вернёшься – войдёт твой собрат.

Сел в машину, на переднее сиденье, застегнул ремень.

Можайский посмотрел недовольно.

– Поприличней штанов не нашёл?

– Нет, – ответил я. – Вчера весь изгваздался, потом постирался, высохнуть не успело.

– Ладно, – сказал Можайский. – Может, так даже лучше.

5

Когда он сказал, что я заложник, мне это понравилось. Прозвучало могуче, сурово. Как будто древние дерева склонились и прошелестели, объявляя мне мою судьбину. Как будто древние рыбины с зубастыми пастями подплыли к берегу озера Неро, и смех их был жуток.

Ты заложник, да.

Выехали на трассу, Можайский быстро разогнал тяжёлую машину.

Тут я впервые понял, что значит “не чувствовать скорость”. Не ревел двигатель, не свистел ветер, лишь проносились мимо в бешеном темпе указатели с названиями знакомых мне деревень.

Я люблю водить машину. Наслаждаюсь этой священной пацанской темой: тачки, скорость, резкие манёвры. Всем парням такое по душе, все молодые ребята кайфуют от быстрой езды. Бывало, я на своей “Ниве” чего только не вытворял, неловко вспоминать. Но тут я очутился просто на другом уровне автомобильной парадигмы. Машина другая, и водитель другой. На крыше стояли два проблесковых маяка – мигалки, и ещё четыре фары впереди, под решёткой радиатора. Чёрный крейсер несся, испуская гневные световые импульсы, и те, кто шёл впереди, в панике спешили отчалить вбок, в правый ряд, а Можайский только поддавливал тапку. Массивный шарабан летел, как по рельсам. А мы двое, внутри сидя, обложенные пухлыми кожаными подушками, в идеальной звукоизоляции, через лобовое стекло обозревали происходящее, как некий мультфильм.

Скосив глаза, я глядел на спидометр: стрелка гуляла от ста до ста пятидесяти.

– И как вы меж собой разбираетесь? – спросил я.

– О чём ты?

– Ну, вот ты – Никола Можайский. В Ярославле есть Никола Мокрый. Другие тоже есть. И все восходят к одному и тому же святому Николаю. А есть ещё Дед Мороз, который в Европе Санта-Клаус. Как это всё это уместить в голове?

Можайский засмеялся.

Стрелка лежала на ста двадцати, но потом начались светофоры: мы пробуривались через двухэтажный Переяславль-Залесский.

– Ой, братец, – спокойно сказал Можайский, – ничего сложного. Образов Николая много, это да. У католиков Николай – это Санта-Клаус, добрый дедушка, он приходит к детям на Рождество. У нас, у ортодоксов, не так. У нас Дед Мороз – отдельно, а Николай Угодник – отдельно. У католиков произошло заслонение, христианский святой принял вид языческого духа льда и холода. Но у нас в России снега и льда много больше, чем у европейцев, и наш дух зимы не упрятался за фигурой святого Николая. Слишком силён наш Дед Мороз, ничем не заслонить. И наша вера в Деда Мороза осталась до сих времён языческой. Это не хорошо и не плохо, так есть, ну и пусть дальше будет. Дед Мороз приходит в