Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

– Привет, – сказал, – можешь говорить?

– Могу.

– Ну вот, оно случилось. Я предупреждал, что уеду. Я уехал, я в Москве. Через пять дней увидимся. А пока вот звоню, чтоб сказать спасибо, ты много для меня сделала.

Она молчала. Я ждал.

– Ничего особенного не сделала, – ответила, но голосом слабым, осторожным. – Возвращайся, я буду ждать.

Отключился, положил телефон на стол.

– Тёлка, – прокомментировал Щепа вроде как с завистью.

Я почувствовал крайнее отвращение к нему. Будто наклонился над выгребной ямой.

– Хочу уйти. Погулять. Тут рядом лес, я видел.

– Лес – это хорошо, – спокойно сказал Щепа. – Меня тоже в лесу попускает. Телефон тут оставь. И через час – чтоб вернулся. И не забудь, ты головой поклялся, что проблем не будет.

– Не будет, – ответил я.

А про себя подумал: пока не будет. Потом будет.

8

В лесу славно, ветви движутся. Воздух не такой, как в Ростове, бедноват, но ничего.

Да и не лес это вовсе – ухоженный парк, дорожка асфальтирована, тут и там урны для мусора. Мимо пробежала дама в спортивной одежде, идеальная фигура, шустрая собачка на длинном поводке, оба ко мне равнодушные: я был одет как чернорабочий. Но мне было всё равно.

Чем дальше уходил от языческого логова – тем легче становилось.

И я даже попробовал взять и выбросить из головы всё, что случилось в последние двое суток, вернуться в прошлое, где никто не грабил музеев, не нападал, не стрелял, не бил и не поджигал, где я был мирный провинциальный парень, любитель книг и музыки, мухи не обидевший, возлюбленный мирозданием, окутанный сиреневым туманом молодости, в облаке мечты о великом подвиге – удивительно, как я был наивен. Полагал, что подвиг, с одной стороны, всё изменит, а с другой стороны – не будет иметь последствий. Вот подвиг, вот награда, а вот он я, живущий дальше, скромный герой. Теперь – ни награды, ни мечты, ни тумана, а последствия есть.

Последствиям всё равно, они наступают в любом случае.

За моей спиной послышался звук велосипедного звонка, я оглянулся. Со скрипом педалей и щёлканьем несмазанной цепи подъехал мальчишка с круглым лицом, волосами и бровями неправдоподобно чёрного цвета. Глянул ярким лукавым глазом. Скособочив ржавенький велик, опустил одну ногу на землю и вдруг стал похож на своих далёких предков, приезжавших в эти леса на низкорослых лошадках, с кривыми саблями.

– Работы нет, брат? – спросил он.

Я подумал и ответил:

– Есть. Можешь дать свой телефон?

Невысокий – ниже меня – потомок кочевого народа удивился.

– Свой – забыл, – объяснил я, – а позвонить надо срочно. Один звонок сделаю, при тебе.

– Криминал, да? – спросил потомок, явно сомневаясь.

– Нет, клянусь богом.

Я достал деньги и протянул ему купюру.

– Да не вопрос, брат, – произнёс потомок, – а нормальной работы нет?

Я протянул вторую купюру, и он всё же отдал – продолжая колебаться, но прельстившись баблом – свой смартфон с треснувшим экраном.

Я улыбнулся ему и набрал номер.

– Привет из Москвы. Иван Власатый.

Никола Мокрый – на том конце радиоволны – помедлил и ответил:

– Привет. Узнал по голосу.

– Звоню с чужого номера.

– Я понял. Как дела, Иван?

– У меня нормально, что там Авраамий?

– Более-менее, – сказал Никола Мокрый. – Но он тоже едет в Москву. Утром увезли. Жив, соображает, всё не так плохо. Но наш резчик сказал, что сам не справится… В общем – приняли решение везти к специалисту высшей категории.

– Ты это… – сказал я, – ты передай нашим, что эти, которые…

– Я понял, – перебил Никола Мокрый, другим голосом, твёрже, – “эти, которые”, дальше не надо. Что они?

Черноволосый потомок внимательно смотрел на меня, ловил каждое слово. Боялся, бедолага, и правильно делал.

– Они, – сообщил я, – хотят куда-то ехать. Сказали – “завтра с утра в дальний путь”. Паспорт взяли… Видимо, билет покупают, на поезд…

– Или на самолёт, – ответил Никола Мокрый. – Что ещё?

– Всё.

– Хорошо. Молодец, что информировал. Примем к сведению.

Я посмотрел в глаза черноволосого и добавил:

– Этот номер – постороннего человека, он тут ни при чём, просто разрешил мне сделать один звонок, сюда не перезванивай.

– Ясно, – сказал Никола Мокрый. – Давай, Иван, держись.

Я отдал телефон владельцу. Тот изменился в лице, теперь был хмур и отвёл глаза.

– Э, – упрекнул он, – а говорил, не криминал!

– Если криминал, – сказал я, – пусть шайтан мне яйца отгрызёт, пусть умрут мои дети, моя мать и мой отец.

И с этими словами выдал ему третью купюру, повернулся спиной и зашагал в прежнем направлении, а потомок кочевников, громко скрипнув педалями, обогнал меня и исчез за поворотом тропинки.

Последствиям всё равно. Последствия наступят в любом случае.

В орбиту наступающих последствий вовлекутся разные люди, живые и деревянные, и каждый отдаст и приобретёт.

9

Вернулся к особняку язычников, издалека увидел: что-то стряслось. Возле въезда и распахнутых ворот вдоль обочины стояли в ряд три огромных автомобиля. Подошёл ближе – оказалось, что и двор заставлен такими же. Несколько широкоплечих дядек, похожих до степени неотличимости, среднего возраста, чуть седоватых, в чёрных и синих пиджачных парах, собравшись в круг, беседовали меж собой, но при моём приближении замолчали. Я принял независимый вид и прошёл мимо, поздоровался. Дядьки нестройно ответили тусклыми баритонами. Водители, сообразил я, привезли на сходку важных шишек, паханов, это интересно. Теперь хорошо бы подсмотреть, подслушать, я ведь разведчик.

В доме пахло грейпфрутом, бананами, яблоками. На кухне женщина манипулировала посудой, жужжала соковыжималка, но совсем негромко. Вероятно, какая-то особенная, очень дорогая соковыжималка, почти бесшумная, не мешающая тем, кому предназначались сладкие смеси. А повариха – ещё бесшумнее, волосы убраны под пластиковый чепец, на руках такие же перчатки, движения исключительно экономные и точные, посмотрела на меня без выражения и отвернулась.

Было понятно, что мне следует изобразить дурака и вторгнуться на место сходки как бы случайно. Я продвинулся вглубь коридора, аккуратно нажал ручку, приоткрыл дверь, заглянул.

Никаких паханов.

Вокруг стола сидели девочки, несколько, лет примерно от десяти до четырнадцати, все очень нарядные, холёные, загорелые, маленькие красавицы. Евдокия – во главе стола. Шторы на окнах задвинуты.

Сначала меня никто не заметил.

На столешнице – вертикальная стойка в полметра высотой, в верхнем конце зажато длинное, узкое деревянное лезвие, его конец горит живым огнём.

Евдокия гладила пламя сверху, как котёнка. Голос разматывался безнапряжно, как шерстяная нить из клубка.

– Основа запаха – лучина… Наши предки жили при лучине… Это берёза, но бывает и сосновая… Теперь мы генетически предрасположены к запаху лучинного дыма. Он успокаивает лучше всяких благовоний. Для возвращения в родовую память надо