Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Он будет с ней очень несчастлив. Денег он за ней не получит, а она будет ждать всего, что дают деньги. И, если не ошибаюсь, она старше него. Не понимаю. Честное слово, не понимаю, как можно быть таким мерзавцем и таким дураком. Поцелуй от меня Лили. Я зайду к ней завтра или послезавтра. Я убежден, что ей повезло от него избавиться, хотя, полагаю, при ней этого лучше не говорить.

Четырнадцатое пришло, как приходит всякий день, который долго ждут и долго будут помнить. Утро принесло с собой лютый мороз – февральский мороз без снега, такой, от которого лопаются водопроводные трубы и земля смерзается в камень. Хотя Лили и признавали королевой, в собственную комнату ей вернуться еще не разрешили; она спала на большой кровати в материной комнате, а миссис Дейл – на маленькой.

– Маменька, как же им будет холодно! – воскликнула Лили.

Перед этим миссис Дейл сообщила ей, что за окном мороз, и это были их первые слова в тот день.

– Боюсь, их сердца тоже будут холодны, – сказала миссис Дейл.

Она нарушила закон дома, запрещавший говорить хоть что-нибудь, что можно расценить как упрек в адрес Кросби или его невесты. Однако чувства ее были так сильны, что она не сдержалась.

– Отчего их сердцам быть холодными? Ах, маменька, это такие ужасные слова. Отчего их сердцам быть холодными?

– Надеюсь, это не так.

– Конечно, надеешься, конечно, мы все на это надеемся. У него так уж точно сердце не холодное. У человека не холодное сердце, если он не сразу понял свои чувства. Маменька, я хочу, чтобы ты желала им счастья.

Миссис Дейл молчала минуту или две, потом сказала:

– Наверное, да. Наверное, я желаю им счастья.

– Я совершенно точно желаю, – объявила Лили.

Завтракала она по-прежнему в спальне, однако затем спускалась в гостиную.

– Обязательно закутайся потеплее, прежде чем идти на первый этаж, – сказала Белл (она принесла сестре поднос с чаем и поджаренным хлебом). – Утро просто ледяное.

– Если бы мне разрешили выйти на улицу, я назвала бы утро сногсшибательным. Помнишь, в день, когда он приехал, ты ругала меня за модные словечки?

– Неужели, ангел мой?

– Ты не помнишь, как я назвала его светским львом? Ах! Таким он и был. Это было ошибкой, и вина целиком на мне, поскольку я все видела с самого начала.

Белл на мгновение отвернулась и сердито топнула. Ей еще труднее, чем матери, было сдерживать гнев. Сейчас, не сдерживая его, но и не желая показывать, она выплеснула его таким образом.

– Я понимаю, Белл, что значит, когда ты топаешь ногой, и ты не должна так делать. Белл, позволь наставить тебя в христианстве. Я прекрасная наставница, не правда ли? Я говорю не всерьез.

– Хотела бы я этому научиться, – сказала Белл. – Бывают обстоятельства, когда то, что мы называем христианством, представляется мне невозможным.

– Когда ты так топаешь, твоя нога ведет себя не по-христиански, и ты должна ее усмирять. Это значит, ты гневаешься на него за то, что он вовремя понял – он не будет со мной счастлив. Вернее, мы с ним не будем счастливы, если поженимся.

– Не присматривайся чересчур пристально к моей ноге, Лили.

– Но твоя нога нуждается в присмотре, и твои глаза, и твой голос. Очень глупо с его стороны было в меня влюбиться. И с моей стороны было очень глупо в него влюбиться сразу и не подумавши. Я так гордилась его любовью, что тотчас отдала себя без остатка, не дав ему времени поразмыслить. Через неделю-две все бы прошло. Кто мог рассчитывать, что такая помолвка окажется прочной?

– А почему нет? Ты болтаешь чепуху, Лили. Но мы не будем об этом говорить.

– Ах, но я хочу об этом говорить. Все было так, как я сказала, а значит, ты не должна на него злиться за то, что он, обнаружив свою ошибку, поступил честно.

– Что? Заключив новую помолвку через неделю?

– Не забывай, Белл, их связывала очень долгая дружба. Однако я говорю о его поведении со мной, а не с…

Тут Лили вспомнила, что другая дама, возможно, в эту самую минуту получает фамилию, которую она некогда с гордостью рассчитывала носить сама.

– Белл, – сказала она, внезапно обрывая свою речь, – в каком часу женятся в Лондоне?

– В любом… в любом часу до двенадцати. У них будет модная свадьба, а значит, они будут венчаться поздно.

– Так, думаешь, она еще не миссис Кросби?

– Леди Александрина Кросби, – поправила Белл, и ее передернуло.

– Да, конечно. Я забыла. Мне бы так хотелось ее увидеть! Она меня так живо занимает. Я хотела бы знать, какого цвета у нее волосы. Думаю, она истинная Юнона – очень высокая и красивая. И уж точно не курносая, как я. Знаешь, чего бы я по-настоящему хотела – хотя, конечно, это невозможно. Стать крестной его первого ребенка.

– О, Лили!

– Ты разве не слышала, я сказала, что знаю, это невозможно. Я не поеду в Лондон ее спрашивать. У нее будут на выбор самые именитые крестные. Интересно, какие они, именитые люди.

– Не думаю, что они сильно отличаются от прочих. Посмотри на леди Джулию.

– О, она не именитая. Тут дело не просто в титуле. Помнишь, он говорил нам, что мистер Паллисер – именитейший из именитых? Наверное, со временем привыкаешь их любить. Он говорил, что очень долго жил среди людей высшего сорта и ему трудно будет от них отделиться. Я бы никогда не сумела стать такой особой, правда?

– Я ничто так не презираю, как тех, кого ты называешь такими особами.

– Правда? А я – нет. В конце концов, подумай, сколько они трудятся. Он мне рассказывал. На них лежит все управление страной, а платят им за это очень мало.

– Тем хуже для страны.

– У страны все вроде неплохо. Но ты радикалка, Белл. Думаю, ты ни за что не согласилась бы стать знатной дамой.

– Я предпочту быть честной женщиной.

– Ты такая и есть – моя дорогая, любимая, честная Белл, лучшая и прекраснейшая из дам. Будь я мужчиной, Белл, я мечтал бы о такой, как ты.

– А раз ты не мужчина, то не о чем и говорить.

– Но ты не должна позволять своей ноге так себя вести, правда, не должна. Кто-то сказал, поистине, все хорошо, что есть, и я говорю, что верю в это.

– Порою мне кажется, все, что есть, худо.

– Это потому, что ты