Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Вы наблюдательны, – улыбнулась она. – В двадцать лет нас принимали за брата с сестрой. Некоторым образом это поспособствовало заключению брака: нас вечно норовили усадить рядом, и все в один голос твердили, что мы – красивая пара. Досточтимый господин Компан хорошо знал нас, но сходство было так велико, что он долго сомневался, прежде чем согласился на венчание.

– Вы ведь двоюродные? – осведомился аббат.

– Верно… – Марта едва заметно покраснела. – Мой муж из Маккаров, я же носила фамилию Ругон.

Она на мгновение умолкла, догадавшись, что Фожа, как и всему Плассану, известно, что Маккары были бастардами Ругонов.

– А знаете, что самое удивительное? Мы оба похожи на нашу бабушку, через поколение! – весело сказала Марта, чтобы скрыть смущение. – Мужу сходство передала мать, я же получила фамильные черты от отца.

Аббат в ответ сообщил, что его сестра – копия деда по линии матери и унаследовала через два поколения не только его внешность, но и характер, привычки, даже манеру двигаться.

– Мне в детстве то и дело говорили: «Вы вылитая тетушка Дида!» Бедняжка теперь в Тюлете, с головой у нее всегда было неладно… У меня в двадцать лет случались приступы дурноты, обуревали странные мысли, но с возрастом все выправилось. Я стала спокойной и сегодня сама смеюсь над той чудной девочкой…

– А что ваш муж?

– Он все взял от отца, отличного шляпника, человека благоразумного, с методичным умом. При внешнем сходстве мы имели разные характеры… впрочем, со временем сблизились и по душевному складу. Мы открыли несколько магазинов в Марселе, и я целых пятнадцать лет была покойна и счастлива с мужем и детьми.

Всякий раз, когда разговор касался прошлой жизни, аббат улавливал в голосе собеседницы намек на горькое сожаление. Да, Марта действительно была счастлива, но прежде ее нервную натуру сотрясали бурные переживания, и умиротворилась она лишь на пороге сорокалетия. Фожа было легко вообразить драму супругов, которых все считали созданными друг для друга, притом что в них бурлила замешанная на разных дрожжах кровь, заставляя сталкиваться в противостоянии ни в чем не сходные темпераменты. Аббат представлял, как размеренная жизнь постепенно смягчала противоречия, а рутинные хлопоты по торговым делам помогали этим двоим притереться друг к другу. Теперь они тратили нажитое состояние, поселившись в сонном квартале маленького города. Муж и жена еще не постарели, но чувства остыли, огонь погас, остался только пепел. Фожа захотел понять, действительно ли Марта смирилась, и ее ответ показался ему весьма рассудительным.

– Я довольна, мне нравится жить в этом доме с моими детьми. Не скажу, что когда-нибудь я была веселого нрава, но иногда я все же чувствовала скуку. Мне требовалось занятие для ума, я его не нашла… ну да и ладно. Чтение романов вызывало ужасные мигрени, герои потом три ночи кряду беседовали у меня в голове… Шитье – вот мое любимое занятие, я от него совсем не устаю. Здесь, вдали от городской сутолоки и глупостей молвы, меня ничто не тревожит.

Время от времени Марта умолкала и бросала взгляд на спящую Дезире, по лицу которой блуждала безмятежно-глуповатая улыбка.

– Бедная моя девочка! – шепнула она. – Она даже шитьем заняться не может – у нее сразу сводит пальцы судорогами – и любит только животных. Иногда я отправляю Дезире к ее старой кормилице, там она все время проводит на птичьем дворе и возвращается поздоровевшая, с румянцем на щеках.

Марта часто поминала Тюлет: было понятно, что она страшится безумия. Аббат Фожа уловил странное смятение, свившее гнездо в сердце этого, казалось, мирного дома. Марта несомненно любила мужа и была ему верной спутницей, но постоянное подтрунивание и шутки Муре омрачали ее чувство к нему. Женщину ранил его эгоизм, она страдала от одиночества и чувства заброшенности. Муж поместил ее в обстановку абсолютного покоя, она уговаривала себя, что должна быть счастлива, но чувствовала лишь глухое раздражение.

– Он очень добр к нам, – то и дело повторяла она, говоря о Муре, – а если и накричит, то лишь из любви к порядку. Бывает, доходит до смешного: однажды он ужасно разозлился, увидев завалившийся набок цветочный горшок, а в другой раз вскипел, заметив на паркете игрушку… И ведь он в своем праве. Многие осуждают его, потому что он скопил достаточно денег, но продолжает вести дела и не обращает внимания на кривотолки… Над ним подшучивают и из-за меня – люди злословят, будто муж настолько жаден, что запер меня дома и даже лишней пары обуви ни за что не купит. Они ошибаются. Я совершенно свободна. Да, Муре, вернувшись домой, любит видеть мое лицо, ему не нравится, если меня нет, и не имеет значения, вышла я на прогулку или поехала с визитами. Но ему же, слава богу, известна моя натура – зачем мне покидать родные стены?

Марта защищала Муре от нападок с такой неожиданной горячностью, будто он нуждался в заступничестве от ее собственных тайных упреков. Она с навязчивым упорством затрагивала тему жизни вне дома. Словно охваченная страхом перед неизвестностью, сомневаясь в собственных силах, предчувствуя катастрофу, Марта пыталась укрыться в этой тесной столовой или старом саду с высокими самшитами. Впрочем, она умела посмеяться над собой и, успокоившись и пожав плечами, снова бралась за спицы или принималась штопать старую рубашку. В такие моменты Фожа видел перед собой холодную горожанку с невыразительным лицом и пустым взглядом, в доме которой пахло чистым бельем и цветами из тенистого уголка сада.

За два месяца аббат и его мать сблизились с семейством Муре. У каждого было свое место за вечерним столом; горела лампа, тишину нарушали одни и те же возгласы игроков и приглушенные голоса священника и хозяйки дома. Если старая дама позволяла Муре выиграть пару-тройку раз, он называл жильцов «приличными людьми»; мысли о вечернем пикете вытеснили его любопытство праздного обывателя, он бросил слежку за аббатом, решив, что достаточно узнал его и что Фожа – добрый малый.

– Уймитесь наконец! – кричал он недругам аббата. – Вы сочиняете небылицы, выискиваете зло там, где его отродясь не было, а между тем существуют простые объяснения… Черт побери! Я близко узнал этого человека, он дарит меня своей дружбой, проводит в нашей семье вечера… Ему ставят в вину отчужденность, называют гордецом, а он всего лишь сдержан по натуре.

Муре торжествовал. В Плассане он один мог похвастаться, что знает и понимает аббата