Полночный поезд - Мэтт Хейг

С одной стороны, Уилбур понимал, что прожил свою жизнь и должен пройти этот путь, приняв все, даже самые жестокие моменты. Но, с другой стороны, в нем назревало упрямство. Его охватывало безумное желание прорваться в мир живых и изменить ход событий.

* * *

Поезд ехал дальше. Казалось, что ландшафт его жизни стал настолько затейливым, что двигателю было труднее тянуть их вперед. И, кажется, они стали чаще останавливаться.

День похорон, и он смотрел, как его «я» несет гроб, отяжеленный весом брата, мимо заметно дрожащей матери.

Вот он смотрит, как мать запивает валиум стаканом шерри, а Уилбур успокаивал ее, плачущую, обещанием, что не поедет в университет.

А вот Уилбур снова и снова повторяет матери, что никаких поджидающих ее полицейских снаружи нет.

Он увидел образ своего несчастья в самых отчаянных штрихах. Увидел «я» в пабе, пропивающего зарплату. Увидел «я», возвращающегося пьяным к своей одурманенной мамаше, которая сидела на кухне и вырывала из газеты «Дейли миррор» рекламу кассетного магнитофона «Филипс», который так и не купит.

– Как ты все это допустил, Уилбур?

– Что, мам?

Эдит, покачав головой, опустила взгляд на колени.

– Почему позвал его с собой? Зачем купил билеты?

Он знал, что не может сказать ей правду. Что он хотел смягчить оксфордский удар.

– Почему не уговорил его затормозить? Вот чего я не понимаю.

– Прости меня, мам. Я пытался выхватить у него руль. Пытался остановить его… Я не знал, что так выйдет… Мне вообще не следовало звать его с собой… Особенно сразу после того, как он освободился… Что-то обязательно должно было случиться… Прости, мам… Это все я виноват.

– Было тяжело.

– Что было тяжело?

– Когда умер твой отец. Приходилось делить для вас все напополам. Всю любовь, все деньги. А у меня в дефиците было и то, и другое. Тогда. Я не могла быть ему матерью, потому что на меня взвалилась обуза.

– Я, мама. Хочешь сказать, что я был обузой.

Она посмотрела на него, и правда была настолько сильной, что она не могла ее отрицать. Уилбур почувствовал, как его разум онемел от мощи этих слов, как нарастает пустота, а его и без того клаустрофобный мир стал еще теснее.

И, наблюдая за собственной болью, Дух понял себя так, как ему не удавалось при жизни. Он увидел, как сильно такая юность повлияла на него и определила его: и стремление к успеху, который, как ему казалось, был необходим для оправдания собственного существования, и непринятие любви, которой он, как ему казалось, не заслуживал.

Эдит отвернулась и уставилась в пустоту. Она начала напевать заглавную песню из «Поющих под дождем», на который водила Даги и Уилбура, когда они были маленькими. В ее голосе слышалась тихая, отдаленная нотка, словно она пела не из места боли, а откуда-то за его пределами. Из места, находящегося за границами самого чувства. И, наблюдая за ней, Дух осознал, как смерть Даги убила его мать. Как она убила и его самого, или, по крайней мере, какую-то его часть. Ту, которая уже никогда не вернется.

Стоя на краю

Больница Мидлвуда. Строгая психиатрическая лечебница в пригороде Шеффилда, которая однажды превратится в роскошные апартаменты.

Его мать провела там полгода. Вообще-то, она сама туда легла. Так что хотя бы по этому поводу Уилбур не должен был чувствовать вину, но все равно чувствовал. Второй визит Духа туда состоялся на следующий день после электросудорожной терапии, которая спровоцировала припадок. Он видел, как его «я» пытается сдержать слезы, а она просто сидела, опустошенная. Ему был двадцать один год. Довольно длинные взлохмаченные волосы. Взгляд проницательный и напряженный, словно он постоянно начеку. Он сидел на неудобном деревянном стуле, Эдит смотрела на него и, наконец, заговорила. Ее голос был непривычно мягким.

– Малыш.

Поезд прибыл, когда Уилбур закрыл от усталости глаза. Он почти погрузился в сон, когда мимо – сквозь стены – проскользила будка паровоза, как обычно неподвластная земной физике. Там же оказалась Агнес и снова поторопила его сесть в поезд.

– Быстрее! Пока он не уснул!

Она очень спешила.

– Почему?

– Я же говорила. Нельзя видеть себя спящим.

– Да, я помню. Но ты так и не объяснила, почему.

– Твое живущее «я» увидит свое будущее во сне. Всё целиком…

– И что с того?

– Ну, тогда исчезнет твоя вечность. Тебе может не нравиться жизнь, которую ты прожил, но если бы ты прожил ее как-то иначе, то ты – то есть дух – не стал бы вот этим духом. Вечность – навсегда. И никто не захочет отказаться от нее.

Это было правдой. Он не хотел. Он видел, сколько всего и кого потерял, и от этого на него накатывала усталость. Мысль о вечности – о возможности навсегда соединиться с душами самых дорогих ему людей – была такой утешительной.

Поэтому он поспешил на поезд. Следующая остановка была всего через шесть недель.

Дух вышел из вагона в ночь. Он стоял на крыше многоэтажного дома комплекса «Парк Хилл», где обнаружил Уилбура, одного, созерцающего пропасть в тринадцать этажей.

В глубине души Уилбур знал, что в тот вечер не собирался прыгать. Он просто хотел ненадолго почувствовать близость смерти. Вот почему он прошел аж через весь город, предварительно выпив виски и шесть одиноких пинт стаута в пабе «Пес и куропатка».

– Тебе нужно найти способ жить, – сказал ему его неслышимый Дух, пока он стоял и смотрел на город.

Темные силуэты собора и футбольного поля «Брамалл Лейн» были едва различимы среди рассеянных городских огней, которые казались упавшими созвездиями, отражающими ночное небо.

Он отвернулся от стороны, где находилась больница Мидлвуда, а затем и от Эклсолл-роуд. Целые районы города теперь источали его боль, а Эклсолл-роуд, очевидно, сильнее остальных. Он избегал его – полностью – с той ночи, когда умер Даги. По ночам он иногда просыпался от кошмара, в котором тело его брата свернулось гармошкой у большого платана.

Его родной город пестрил тревожными напоминаниями, а он все равно не мог из него уехать. Его занимала работа в «Багдейле», но жизнь как будто замерла. Он чувствовал своего рода паралич души.

Люди уже почти добрались на ракете до Луны, а он не мог даже купить билет из Шеффилда.

Конечно, ему нужно было остаться рядом с матерью, но его удерживало что-то еще. Сжимающая клаустрофобия, как будто он больше ни к чему не стремился. Он променял бы все свои мечты, лишь бы Даги вернулся, поэтому мечты потеряли