И снова в бой! - Владимир Николаевич Макарычев

– Не понял, – замотал, как лошадь, освобождая шею от хомута, сапер.

– Жить захочешь – поймешь.

Леха видел в «непонятливом» самого себя. Только объяснений ему требовалось не в бою, а в политике. У «жующих мыло» ведущих развлекательных телепрограмм ответа для него не находилось. Напротив, исчерпывающие разъяснения получал от «Насера». За разговоры по душам бойцы его сильно уважали.

Слово «идеология» уже витало в воздухе, но его важность была еще не понятна поколению потребителей.

В этом бою Леха выбросил восемь гранат, а девятую запустил вдогонку убегающему вэсэушнику. Как камень, для пущего испуга. Дело в том, что указательным пальцем не смог выдернуть кольцо. Пальцы занемели и перестали слушаться. Не от мороза, а от нервного напряжения.

Скоротечный бой закончился полным разгромом противника.

Морпехи основательно закрепились в здании кинотеатра, подсчитывая свои и вражеские потери. Погиб и молодой матросик, оказавшийся добровольцем из Находки.

ДРГ «Насера», напротив, вышли из боя без единой царапины.

* * *

Возвращаться на базу решили к вечеру. Так безопаснее, и отдых требовался после бессонной ночи.

Днем к кинотеатру подошла пожилая женщина. Переступая с ноги на ногу, мерзла у входа в домашних тапочках, одетых на шерстяной носок. На кофту, как обычно принято у погорельцев, накинут домашний халат. Позднее выяснилось, простояла часа полтора, пока не пригласил часовой зайти в помещение погреться. Пришлось старшему лейтенанту Важному, возгордившемуся от первой военной победы, сделать внушения за невнимательное отношение к местному населению.

Обманчивое мартовское солнце слегка прогрело воздух, подняв температуру с минус трех до восьми градусов тепла. К вечеру ожидался заморозок.

Виктор первый выслушал странную старуху.

– Хлопчик, помоги отнести на кладбище сына. Три дня, как убит. Осколок достал на балконе. Покурить вышел.

Серое лицо, черные с проседью волосы под бесформенной спортивной шапочкой и печальные бесцветные глаза. Похожий взгляд видел в Дамаске, когда к нему подошел небритый, в заношенной, но чистой одежде мужчина и молча протянул руку для милостыни. Прячась за отцовскую спину, жались друг к другу два маленьких мальчика. Неизвестно кому из них, отцу или детям, больше стыдно за свое нищенство. Мужчина был беженец, но по манерам и скромному поведению походил на образованного человека. Оказался бывшим учителем, потерявшим из-за войны работу, дом и жену.

Женщины, старики, дети и сбившиеся в стаи бездомные собаки – непременные спутники всех войн. Военные их или жалеют, или не обращают внимания.

Обесчеловечивание – не людоедство, а равнодушие к людскому горю.

По-другому смотрел на женщину, назвавшей себя Марией, до войны, преподававшей математику. Он не мог ей не пойти навстречу, потому что в свое время поддержал чужого сирийца, а сейчас перед ним стояла русская мать. Это позже узнал, что она украинка. Хотя национальность для обездоленных, нуждающихся в помощи, не имеет значения.

Говорят, жалость губительна, но у нее есть обратная сторона – жестокость.

Учительница проживала в многоквартирной двухэтажке, посеченной осколками, в нескольких метрах от кинотеатра. Здание с провалившейся крышей и выбитыми окнами, черными следами копоти на желтом фасаде походило на убогий наряд стоявшей перед ним женщины. Неодушевленный дом и живой человек, словно близнецы, родившиеся от одной матери. Каждый из них не мог существовать по отдельности.

Виктор в окружении Лехи-Скорпиона, Балашова и пожилого морпеховского сапера осторожно подошли к подъезду. Внезапно прямо под ноги выскочила маленькая собачка, заливаясь злобным лаем. Она беззаветно охраняла свою территорию.

– Мира, Мира, – успокаивала дворняжку хозяйка, – свои люде.

Часть подъездной двери держалась на одной верхней петле. От перекоса внизу образовалась широкая щель, аккуратно закрытая тряпкой.

– Постойте, хлопчики, сама открою, – стыдясь за разруху и неустроенность собственного жилища, женщина убрала с крыльца собачью миску с остатком еды и осторожно приоткрыла скрипучую дверь. Подняла край одеяла, приспособленного для сохранения тепла в подъезде.

– Все двери в квартирах повышибали, искали русских солдат.

За поселок совсем недавно шли жестокие бои. Он трижды переходил от одной стороны к другой.

– Вот и сынко мой, любимый, родненький.

Глаза не сразу привыкли к полутемному коридору. Прошло время, прежде чем бойцы разглядели под лестничной площадкой, где обычно стоят детские коляски, завернутое в коричневую плотную штору тело.

Виктор с Балашовым, представляя опасность от, возможно, заложенной под тело гранаты, отпрянули в стороны.

– Да не бойтесь, не воевал сынок, инвалид с детства, сердечник, – предупредила женщина, будто распеленывая младенца, убирала с трупа материю. Леха, по устоявшейся традиции, первым подошел к незнакомому предмету. Посвятил карманным фонариком. Вдруг вскрикнул точно так же, как утром при обнаружении на кинотеатре мирной вывески, – у парня головы нет!

Наступила напряженная тишина.

Виктор с досады ударил себя ладошкой по щеке. Забыл проверить паспорт! Формальность, но важная.

Мария с понимание передала ему синий, с трезубцем, украинский паспорт. Виктор так долго его рассматривал, что Леха подсветил фонариком. Фото на паспорте не походило на лицо Марии. Одно счастливое и красивое, другое морщинистое и уставшее. Хозяйка дома поняла его нерешительность, – по паспорту ей сорок восемь, а по виду, наверное, все шестьдесят.

От сказанного лица обеих покраснели от стыда. Виктора – за случайно нанесенную обиду, а Марии – за невозможность сохранить красивую внешность. Она оставалась женщиной и видела в Викторе мужчину, проявившего внимание к ней и заботу.

Виктор также почувствовал обаяние женщины, сделал шаг навстречу – поможем Марии Петровне с похоронами. Обязательно поможем.

– Командир, – дал о себе знать пожилой сапер, – кладбище здесь рядом, но подход к нему следует проверить от мин. На сборах нас предупреждали, на подлянку те ребята горазды.

– Хорошо, приступай к проверке. Алексей, выносите тело на улицу.

– Ой, пацаны, – раздался веселый Лехин голос, – у парня мышка внутри бегает.

– Чему радуешься, чудак, – срезал хмурый Балашов, – мышка на теле человека означает скорую смерть. Спасется тот, кто мышь поймает и убьет.

– Да ну? – недоверчиво воскликнул Леха, внимательно разглядывая опухшее тело неопределенного возраста.

– Народная примета, – пояснил Балашов.

Леха застыл над телом, затаив дыхание, подобно кошке перед прыжком на добычу. Балашов с Виктором, не проронив ни слова, с любопытством ожидали дальнейших действий смелого, но бесшабашного парня.

Вдруг резкий взмах Лехиной руки, и все увидели живой комочек, зажатый в его ладони. Серое существо жалобно пискнуло, но милосердия в ответ не получило. Ударившись об стену, сползло на пол сдувающимся резиновым шариком.

Пока сапер проверял кладбищенскую дорогу, неожиданно взбунтовался Балашов.

– Скажите, с какой стати нам хоронить бандеровца, как нормального человека? У него же головы нет, как узнаем, что это ее сын,