Московский вальс - Мария Метлицкая

честно, этого было не надо. Она совсем не хотела замуж и даже не думала о детях, памятуя о своей матери и сестрах, оставшихся там, в далеком поселке… Она не очень-то чадолюбива после вечного няньканья с младшими: горшки-пеленки, орущие сопливые сестры, запах пригорелой каши…

И почему она у нее всегда пригорала? Вроде мешала не переставая, стоя на стылом полу, и, перебирая замерзшими ногами, смотрела в окно. Но всегда пропускала. Молоко убегало, заливая плиту, а ведь молоко было в большом дефиците… И каша пригорала. Мать орала! «Опять? Чего в окно уставилась, чего там не видела?»

Да все она видела, все. И петляющую, занесенную снегом тропку, и соседний барак – такой же темный и тоскливый, как их собственный.

И укутанных женщин: платок по брови, шарф по глаза – и бегут, бедные, торопятся. В руках, как приросшие, авоськи и модные, привезенные с югов, пластмассовые сумки, трескавшиеся от мороза и перевязанные синей изолентой – та еще красота…

И толстые вязаные рукавицы видела, и одинаковые пальто из тяжелого драпа – черные, синие, коричневые, с обязательным меховым воротником. Кто побогаче – пожелтевшим песцовым, победнее – обычным цигейковым. И валенки на ногах. Какие там сапоги! В сапогах, сколько носков ни поддевай, все равно ноги отвалятся.

И кожу их отмороженную видела. Все они были с красными лицами: женщины-краснокожие, женщины-индианки. Но и эти, замученные работой, детьми и пьющими мужиками тетки пытались следить за собой. Все как на подбор делали химическую завивку и красили в парикмахерских ресницы и брови.

Черные брови, синие тени, помада какая уж есть, не до выбора. Красная, оранжевая, розовая – любая. Собирали остатки, ковыряя пластмассовые тюбики, смешивали, подогревали на огне, чтобы расплавилось и смешалось получше. Горячую смесь заливали обратно, в пустой тюбик – и на полчаса в холод. Все, помада готова.

Была она странных цветов, эта розово-красно-оранжево-бордовая помада, и на губы ложилась неровно, комками. Среди розового возникал вдруг бордовый отблеск, зато был еще целый тюбик… И не выбрасывать же такую роскошь как остатки!

Марина смотрела в окно и замирала от ужаса.

«Неужели и моя жизнь – моя единственная бесценная жизнь – пройдет так же, как у этих женщин? А ведь и они наверняка были хорошенькими и стройными!

Неужели и я превращусь в такую же красномордую тетку с распустившейся химией и черными, насурьмленными бровями? Надену такое же тяжеленное страшнючее пальто, влезу в валенки, замотаюсь платком – и, опустив от ветра голову, не разбирая дороги, понесусь в хлебную лавку, а после в хозяйственный?

Неужели буду радоваться двум брускам вонючего хозяйственного мыла и куску перемороженного мяса, как радуются норковой шубе и бриллиантовому кольцу?

Нет, такого не будет».

Тогда, лет в четырнадцать, помешивая у окна манную кашу, Марина дала себе слово: с ней такого не будет. Точка.

Вырваться! Только уехать и вырваться, сесть в поезд и… Уехать, уехать. Вспоминался Чехов: в Москву, в Москву…

Мать обомлела, узнав о ее планах.

– Как – уедешь? В какую такую Москву? А мы с бабкой, а девки? Да я ж без тебя пропаду, не справлюсь! Не, – мотала она головой, – не пущу.

– А я разрешения не спрашиваю, – усмехалась Марина. – А ты меня спрашивала, когда не пойми от кого рожала? Ты меня спрашивала?

Конечно, уехала.

Хорошо, что медаль серебряная и голова варила. Еще как варила! Учеба ей давалась легко. А вот с другим случилась беда… Влюбилась Марина по уши. Ну и закрутилось у них – не сразу, нет, через полгода.

Говорите, любовь – это счастье? Смешно. Любовь – это горечь. Едкая горечь на губах. И еще чувство вины: «Что же я делаю?» Да, именно так. Горечь, вина и короткое, невыносимое счастье – в редкие, считаные, украденные часы, когда они вместе…

И все же преступницей она себя не считала: была к себе снисходительна. Что поделать, если так получилось? И разве в этом только ее вина? О чем думал он, взрослый, серьезный, женатый человек? Вот и пусть отвечает, пусть мучается укорами совести. А она человек свободный, ей по барабану! Конечно, ни по какому барабану ей не было, но из главных виновных она себя исключила.

Но почему она так нетерпима с Аленкой?

Да потому, что ее, Маринина, любовь, ее преступный роман, ей не угрожал. Она знала, что когда-нибудь они расстанутся, и в глубине души была к этому готова. Он не ее судьба, она не рвет ему сердце, ничего не требует и, главное, ничего не ждет.

А вот с Аленой другое дело. Она ждет. Ждет этого неуловимого хитреца, этого прощелыгу, этого непонятного ненадежного человека. Он – большая опасность, этот Царев. Хитрый, наверняка жестокий, но главное – непонятный. Всем ясно, что занимается он делишками темными, ладно бы банальной фарцой, ею занимались многие. А чем занимается этот Царев, было не ясно, но Марина чуяла, что чем-то гораздо более опасным. Может, валютой? Он был той самой темной лошадкой, скользким ужом, хищником на мягких лапах – и он был угрозой. Угрозой для любимой подруги, вот в чем дело.

И чем все это закончится? Ведь сколько веревочке ни виться…

Как это коснется наивной влюбленной Алены, не желающей видеть и чувствовать опасность?

«Как-то все не очень у них, – подумала Марина. – Совсем не очень. Причем, у всех троих, Луцка тоже в этом печальном списке. Но она хотя бы увлечена работой и вроде (тьфу-тьфу, не сглазить!) перестала страдать по своему красавчику. Ладно, дай бог, все наладится… Но какой славный парень этот Матей! А дурочке Алене не нравится, и тут ничего не попишешь…»

Алена тоже не спала. И, разумеется, думала о Левке. Решила, что завтра поедет к нему. И плевать на всякую там гордость, главное, увидеть его и обнять, сказать, как соскучилась. И еще – отдать золотого льва, самой надеть на его руку.

Но ехать не пришлось. Лев Царев, Левка-Царь, явился собственной персоной.

Счастье, что Маринка успела уйти.

Алена стояла в дверном проеме, обвив его шею руками. Крепко-крепко, не вырвешься.

– Эй! – смеялся Левка. – Пусти, задушишь! Аленький, ну правда, пусти!

Она отпустила.

– Ждал тебя, – сказал он. – Ждал и скучал. А ты? Как отдохнула? Небось шлялась по дискотекам и кабакам, а, признавайся!

Алена кивнула.

– Ну да, танцевала до упадку!

– До упаду! – прыснул Левка. – Эх ты, иностранка!

А потом они закрыли дверь на ключ.

Левка обнял ее и закурил, и тут Алена вспомнила про подарок. Вспомнила, заверещала, вскочила с кровати и бросилась к чемодану,