Полночный поезд - Мэтт Хейг

Он вспомнил, как Чандлер писал о смерти и разбитых сердцах[36]. И взглянул на Сновидца – как же ему хотелось, чтобы тот сохранил свою легкость.

Прочь

За окном стремительно проносилась их непрожитая жизнь. Уилбур в своем кабинете работает. В аэропорту разглядывает табло. В отеле в Эдинбурге не обращает внимание на за́мок за окном, потому что набрасывает на бумаге деловую стратегию.

Сновидец старался не заходить в размышлениях о своей возможной смерти в конце путешествия слишком далеко, поэтому сосредоточился на том, что видел.

– Не понимаю, – сказал он. – Почему я все время вижу себя в одиночестве?

Агнес читала книгу.

– О, думаю, этот вопрос обращен к твоему духу. Он в курсе всего прожитого, в конце концов.

Дух задумался.

– Потому что работа уносит тебя прочь. Хорошенько пораскинув теперь мозгами, осмелюсь предположить, что в этом и был смысл. Смотри, вот мы в Эдинбурге в первом шотландском филиале. А вот летим на «Конкорде» в Нью-Йорк…

Проплывали дни. Недели. Месяцы. Годы. Быстрее и быстрее. Краткие вспышки с Мэгги, но в остальном – затяжные эпизоды с офисами и отелями. Ни матери, ни Альфреда, никаких друзей, кроме Чарли, и то только в офисе. На кладбище он не ходил. Ничего не читал, кроме отчетов и договоров. За окном проносился скучнейший и однообразнейший пейзаж за все время путешествия. А затем – Уилбур у телефона, плачет, потому что узнал, что его мать срочно госпитализировали.

Поезд замедлил ход.

За окном настала темнота.

– Что происходит? – спросил Сновидец.

– Будущее, – ответила Агнес. – И прошлое. Одновременно.

Дух печально кивнул.

– И боюсь, будет еще хуже.

Как хочет она

Они были на похоронах Эдит. Людей собралось немного.

Уилбур, стоя за кафедрой, произносил речь, которую наспех сочинил в поезде по пути из Кингс-Кросса, пока Мэгги составляла список дел, с которыми планировала помочь отцу, раз уж они едут в Шеффилд.

Мэгги, Альфред, Чарли, Клодетт. Несколько раскрасневшихся завсегдатаев паба. Джим, хозяин, в костюме, который носил еще со времен коронации Елизаветы II. И, конечно же, мистер Паркин. Он одиноко сидел на первой скамье через проход от Уилбура, Мэгги и Альфреда. Уилбур прошел мимо него к кафедре, даже не взглянув в его сторону. Паркин превратился в сутулого старика с сединой, а сегодня надел новый элегантный черный костюм. У него был длинный зонт, который он использовал как трость.

Дух и Сновидец стояли в задней части церкви и смотрели, как их тридцатичетырехлетнее «я» произносит с кафедры речь. Если бы кто-нибудь их увидел, он бы заметил не только то, что они одинаково одеты, но и то, что наряды их совершенно не подходят для похорон матери. Этот гипотетический наблюдатель также заметил бы, насколько различались выражения их лиц, несмотря на стопроцентную схожесть. Сновидец был в шоке, а Дух морщился, словно раскаяние осколком стекла глубоко впивалась в кожу.

– Она умерла от аневризмы через три года после того, как мы переехали в Лондон, – сказал Дух.

– Бедная мама, – Сновидец выглядел опечаленным.

Потом они молча слушали Уилбура, стоящего в передней части церкви.

– У матери была непростая жизнь… – сказал он, не отрывая взгляда от своих записей.

Он вдохнул, чтобы собраться с мыслями. Он так и не поговорил с ней нормально после того злополучного воскресного обеда.

– Она перенесла больше страданий, чем многие могли бы выдержать, потеряв мужа и сына, – пробормотал он, обращаясь к собравшимся. – Она была сильной. Но когда ей выпадал шанс насладиться жизнью, она обязательно пользовалась им. Ей нравилась работа в пабе. И даже в трудные времена она водила меня и моего брата в кино. Во «Дворец»… Именно туда она ходила на свидания с моим отцом.

Он посмотрел на Мэгги в первом ряду и улыбнулся ей.

– Мюзиклы. Их она очень любила. «Юг Тихого океана». «Светлое Рождество». «Звуки музыки». «Американец в Париже». Она питала слабость к Джину Келли. Но ей много чего нравилось… «Поющие под дождем» был ее неофициальным гимном…

– Это, – прокомментировал Дух тихонько всхлипывающему Сновидцу, – просто ужасная речь… Разве не отвратительная? А ведь я к тому времени уже привык выступать на публике. Я, наверное, чаще выступал с презентациями в залах заседаний и в набитых людьми магазинах, чем вел обычные беседы. Но одно дело говорить о прогнозах чистой прибыли, и совсем другое – о чем-то настоящем. Об эмоциях. Взгляни на меня. На нас.

Сновидец вытер глаза и позволил себе улыбнуться в знак согласия.

– Да. Мы довольно жалкие.

Главной проблемой для Уилбура стала задача описать человека, которого любишь, но который был сложным. Как он мог провести поминки, если постоянно доставлял ей кучу хлопот и практически не виделся с ней с тех пор, как они поссорились из-за мистера Паркина? Когда притворился, что отравился чем-то несвежим, чтобы не идти на их свадьбу? Как? Особенно если Сесил Паркин сидит непременно в первом ряду? А почему бы ему там не быть? В конце концов, он овдовел с ее уходом. Как стоять здесь и не жалеть, что не был с ней мягче, пусть даже она могла быть невыносимой?

– Как я мог не замечать, – вздохнул Дух, – что под всем этим скрывалась… чувствительная женщина, на долю которой столько выпало? А ведь мог. Но я не был готов выплеснуть всю эту боль в церкви.

Сновидец слушал его вполуха. В конце концов, он впервые присутствовал на похоронах своей матери и снова принялся рыдать.

– Это ужас какой-то, – продолжил Дух. – Я только что перечислил ее любимые мюзиклы. Еще что-то, что ей нравилось. Даже Джули Эндрюс приплел. Цитата Ирвинга Берлина – и ту переврал. Смотри – вот. Сейчас…

И началось. Они смотрели на Уилбура в тот момент, когда у него дрогнул голос.

– Ее любимой песней была «Белое Рождество» Ирвинга Берлина. У него есть еще одна – «Песня закончилась, но музыка продолжается»[37].

Дух перевел взгляд на Мэгги. Даже со спины, по одному лишь наклону ее головы, он мог прочитать ее от корки до корки. И он видел все, возможно лучше, чем Сновидец. Всю сложность. Всю любовь и сочувствие к Уилбуру, а также печаль и разочарование, которые были связаны не только с тем днем в церкви. Разочарование от брака, который умирал, как и все, что остается без должной заботы. Она стояла рядом с Альфредом. Альфред держал ее за руку. Ему было тяжело смириться с ее переездом, но это выражалось главным образом в благодарности за то, что