Полночный поезд - Мэтт Хейг

недель не проводили вечера вместе. А то и месяцев. Она бы не возражала против моей поездки в Нью-Йорк, если бы дело было только в ней. Я просто нашел себе еще одно дело. Совершенно бессмысленное дело. И я это знал. Она хотела, чтобы я был рядом. Как будто чувствовала… Но у меня был выбор, у меня был выбор, и вот он я – делаю неправильный…

Тем временем Уилбур пытался успокоить Мэгги и делал только хуже.

– Послушай, Мэгги, да, я знаю. Знаю. Я помню, что мы говорили о фреске со слоном… – Он заплакал. – Прости, Мэгги. Как бы я хотел быть рядом с тобой…

Долгая, выдержанная пауза. Затем:

– Я не могу улететь до четверга… Я пообещал… Выступление завтра… Я не могу его пропустить… Я тоже хотел бы тебя обнять… Я люблю тебя…

Два невидимых наблюдателя молча смотрели на него. Один вглядывался в свое будущее, другой – в свое прошлое.

Любовь причиняла боль, а бизнес – наоборот. Он стал зависимостью. Уилбур потерял Мэгги из виду. Она оставалась где-то с краю, на периферии. Так жизнь было проще выносить.

Дух вздохнул.

– Какой я был дурак. Теперь-то я понимаю. Возможно, ты тоже им станешь…

– Я не хочу быть дураком.

– Хорошо, – сказал Дух. – Уже неплохое начало… В то время ты был с ней нечестен. Ты не знал, хочешь ли детей. Не был уверен. Боялся. Поэтому не смог сказать правильные слова. Что бы ты ни говорил, звучало фальшиво, потому что ты не испытывал той утраты, которую испытывала она.

– Но это неправда, – сказал Сновидец, почесывая бакенбарды.

– К 1980 году стало правдой.

– Я хочу детей.

– Сейчас хочешь. Пока спишь на кровати во время медового месяца в Венеции. Но все меняется. Ты меняешься. И чем больше ты в отъездах и чем позже возвращаешься домой, тем менее вероятным это становится… – Дух задумался. – Может быть, Сновидец, ты прав. Может быть, я все еще хотел детей, в глубине души. Но я также ужасно боялся быть отцом. Я имею в виду, у меня не было примера для подражания. Все, что я видел – это мама, у которой вечные проблемы с деньгами, потом мои споры с Даги, потом как Даги попадает в неприятности и погибает. Не лучшая реклама родительства. И, как я уже сказал, я просто не хотел добавлять людей, о которых придется заботиться.

Дух некоторое время расхаживал по комнате, пытаясь осмыслить собственное прошлое.

– И в каком-то смысле я рад, что этого так и не произошло, – он остановился и уставился в окно на желтые такси, маневрирующие по Парк-авеню. – То есть, в моей жизни. В той, которую я прожил. С тем человеком, которым я стал. Не думаю, что я стал бы более вовлеченным родителем, чем мой отец. А у него, по крайней мере, было оправдание – он был мертв.

Тем временем Уилбур 1980 года прощался.

– Да, я тоже тебя люблю.

И он подошел к шкафчику у телевизора, взял графин и налил виски.

Бросил взгляд на книгу рядом с кроватью. Книгу, которую купил в аэропорту. Книгу, которую так и не прочитал. А потом переключил канал на викторину «Цена верна». Он сел на край кровати и попытался сосредоточиться на том, что показывал экран, как будто в мире больше не было ничего, кроме трех игроков, угадывающих цену холодильника и откидывающихся кресел.

Он залпом выпил виски.

– Кажется, в тот вечер я сильно напился, – сказал Дух. – Если я правильно помню, выступал я с похмельем. У меня была презентация со слайдами и проектором, и я все перепутал. Помню, как ел хот-дог в Центральном парке и смотрел на ребенка с отцом и чуть не плакал, как будто та моя истинная сущность, которая разделяла боль Мэгги, все еще никуда не делась… Не знаю. Но я просто пытался двигаться дальше. Поэтому, когда наконец вернулся домой, я не стал рассказывать Мэгги об этих чувствах. Но та дистанция сохранилась, даже когда мы сели вместе ужинать. Кухонный стол сам превратился в Атлантический океан.

Сновидец заметил вдали золотые окна Полночного поезда, пробивающегося сквозь небо. Ленту тени и света прямо по курсу, бросающую вызов законам физики, как может делать только мертвое.

– Думаю, – тихо сказал он, – нам пора.

И он положил руку на плечо Духу, словно был старшим, а Духу предстояло еще многому научиться.

Однажды в жизни

Лондон. Три года спустя.

Вычурная пиццерия где-то в Пимлико. «Итальянский жеребец». Бело-красный интерьер. Запах чеснока, музыка Лайонела Ричи, атмосфера нуворишей. Заведение до отказа забито мужчинами в костюмах и женщинами с пышными прическами, оживленно болтающими.

И там же рядом с Духом стоял Сновидец, оба в расклешенных брюках и сандалиях. Сновидец недоверчиво смотрел на Чарли Эпплвуда, который обедал и беседовал с Уилбуром.

– Ух ты. Чарли изменился…

Чарли и правда изменился. Лысеющая голова, белая рубашка. Он как будто обгорел на солнце и теперь носил очки. Ему было тридцать восемь лет.

– Тсс, – Дух указал на Уилбура и Чарли за столиком. – Думаю, тебе нужно это услышать.

И Сновидец прислушался. Поначалу его ничего не смущало. Два закадычных друга обсуждают недавний отпуск Чарли и Клодетт на Коста-Браве. Затем перешли к шансам шеффилдской команды «Уэнсдей» в текущем сезоне.

Чарли посоветовал Уилбуру посмотреть их с Клодетт любимый сериал «Кэгни и Лейси» и прочитать «охрененно крутой» роман Элис Уокер «Цвет пурпурный». И тут Уилбур сказал, что у него больше нет времени ни на книги, ни на телек.

– У Уилбура Бадда нет времени читать! – воскликнул Сновидец. – Вот уж не думал, что услышу такое.

– Как насчет музыки? – спросил Чарли. – Боуи выступает… Тур «Серьезный лунный свет». Самый масштабный. Знаю, он слегка сместился в коммерческую нишу, ну так и мы тоже. Но все равно, он все еще чертов Дэвид Боуи, так что я подумал, может, ты тряхнешь стариной и составишь мне компанию на «Уэмбли Арене»?

– Извини, Чарли. Не могу. Совсем нет времени.

– Время было! – завыл Дух. – Времени было завались!

Чарли и Уилбур какое-то время молча ели пиццу.

– Ну, допустим, я неправильно расставил приоритеты. Но я же не плохой человек, – сказал Сновидец, слегка с вызовом вздернув подбородок. – Думаю, я вполне обычный.

– Да. Но потерять себя – это тоже вполне обычно.

– Знаю. Ладно, нам было сложно справиться с гибелью Даги… а смерть мамы всколыхнула это все…и было еще чувство вины рабочего класса… и, вероятно, я стал слишком амбициозным… но ты меня прямо Скруджем выставляешь.

– Нет. Мы – типичные