Полночный поезд - Мэтт Хейг

но думаю, оставалась надежда, что ты справишься. Даже внутри твоих амбиций. Но когда умерла твоя мама, свет погас. До этого мне нравилось, что ты так погружен в работу, потому что я верила, когда ты говорил, что это ради нас. Ты хотел для нас лучшего будущего. Мы собирались рано выйти на пенсию и повидать мир.

– Это все еще возможно.

– У папы Паркинсон.

– О боже, бедняга Альфред, – сказал Сновидец.

А Уилбур в комнате промолчал.

– Я узнала месяц назад, но подходящий момент, чтобы поделиться с тобой, так и не предоставился. Я хочу быть рядом с ним. Хочу в Шеффилд. Я хочу вернуться.

Дух попросил свое молодое сновидческое «я» смотреть внимательно.

– Наблюдай. Наблюдай за нашей первой реакцией. Дело не в Альфреде. Дело не в Мэгги. Наблюдай.

И он действительно был прав.

– Я не могу вернуться туда, Мэгс. Не могу. Мне нужно быть в Лондоне, чтобы следить за первичным размещением акций. Компания выходит на биржу. Мы будем на фондовом рынке. После этого я смогу отойти от дел. Но сейчас я должен быть в Лондоне… По-другому никак.

Мэгги смотрела на него, но слезы застилали ей глаза.

– Можно и по-другому. Ты просто не видишь. Нам почти пятьдесят. А ты обещал, что уйдешь в пятьдесят.

– И я почти готов. Просто нужно убедиться, что все делается правильно, и если выход на рынок пройдет удачно…

– Раньше ты говорил не так.

Уилбур оглядел роскошную гостиную.

– Но взгляни, чего мы достигли. Просто оглянись вокруг.

– Я не об этом мечтала, Уилбур.

– Это комфортная жизнь. Жизнь, о которой мечтают.

– Кто мечтает? – горько рассмеялась Мэгги. – Я для этого и палец о палец не ударила. Ты знаешь, что я хотела не этого. Каждый день слоняться без дела в роскоши, от которой несет чувством вины, кроме вторников, когда я иду в Ньюэм и помогаю в фонде… Вот и все. Я больше не общаюсь со старыми друзьями. Я много лет не встречалась с Дорин, а ее Рози видела всего лишь один раз. Клодетт не разговаривает со мной из-за ситуации с Чарли. А здесь все – жены миллионеров…

– Ты тоже жена миллионера. Это не делает тебя хуже или лучше.

Она смотрела на него, и по ее щеке катилась слеза.

– Чтобы быть женой, нужен муж. Кто-то, кто не избегает тебя. Кто-то, кто предупреждает об осколках стекла.

– Осколках стекла? Ты о чем?

И Дух, и Сновидец поняли, о чем она. Но Уилбур средних лет в комнате не улавливал.

– Помнишь, как мы еще детьми впервые встретились? Когда мы с Дорин шли по Глоссоп-роуд.

– Я тогда еще сказал, что у меня нет брата, – Уилбур исполнился ненависти к себе.

– Нет. Я не про это. А про то, как ты предупредил меня об осколках разбитой бутылки на дороге. Я подумала, что это невероятно романтично. Когда мальчик вот так обо мне заботится.

– Я забыл. Но, Мэгги, ты все еще самое главное, что у меня есть.

Она уверенно покачала головой. И усилием сдержала слезы.

– Нет. Я просто женщина, которая будет готовить одну порцию макарон с сыром до конца своих дней. Я просто сижу здесь, читаю и пытаюсь не рехнуться.

– Ты делаешь кучу всего. Рисуешь, занимаешься благотворительностью, ходишь в книжный клуб…

– Книжный клуб?

Из всех глупых и снисходительных слов, которые он произнес, больше всего Уилбур сожалел, что упомянул книжный клуб. Ей не нравился книжный клуб. И она ему об этом говорила. Она хотела уйти, но ее удерживала вежливость.

– Тебе никогда не казалось, что это не наша настоящая жизнь?

– Что ты имеешь в виду?

– Что план был не таким. Мы поженились не для этого. Не для того, чтобы проводить время порознь. Мне кажется, будто где-то там есть настоящие мы… Мы, довольные тем миром, который у нас есть, и не тянущиеся за луной и звездами. Мы, счастливые хоть иногда. А ты и я бросили эту пару где-то в другом месте. Ты и я больше не мы. Давным-давно нам не нужна была роскошь. Нам хватало скамейки.

– Мэгги, просто жизнь такая. И это то, что случается в среднем возрасте. Мы уже не подростки.

– Но почему в детстве мы были настолько мудрее, чем сейчас? Почему мы не смогли сохранить хотя бы часть того, что было? Если бы я правда верила, что ты счастлив, я бы смирилась. Но ты ведь не счастлив. Не счастлив. Ты всегда напряжен и где-то далеко. А что, если мы так и умрем? Что, если ты просто упадешь замертво? – В ней многое скопилось, и теперь оно выплескивалось потоком. – Плевать, что ты не вспомнил о докторе или забыл про нашу годовщину…

– Пожалуйста…

– …Просто я чувствую, что везде чужая. Чужая дома, потому что мы теперь богаты, и чужая здесь, потому что это мы богаты недавно. Они смеются над моим акцентом; думают, что искусство – это то, что можно купить, а заниматься им необязательно; считают, что Тэтчер – величайший премьер-министр со времен Черчилля; без конца спрашивают, почему у нас нет детей, как будто я только для этого и пригодна; как будто жизнь – это заранее разработанный план, которому я не следую, и спрашивают, не страшно ли мне работать с больными СПИДом… и им, конечно же, не понравился мой глупый, ужасный и чертовски неудачный кекс с цукатами, – ее голос дрогнул на слове «цукатами». – Они никогда меня не примут. Это не мой мир, и никогда им не был. Все это нереально. В глубине души они нас презирают. Сколько бы ты ни зарабатывал, мы никогда не станем ими. Даже ты. Особенно ты. Ты всего добился сам тяжелым трудом, и их от этого воротит, а я не играла в лакросс и по-латински знаю всего одну фразу – carpe diem[40], что даже иронично, потому что единственное, чего я не сделала, так это не «карпе» ни единого «дием», а ведь мне почти пятьдесят, у меня проблемы со здоровьем и боль в ногах. Я бросила работу, которая мне нравилась, и город, который любила. Да, выбор я сделала сама, но ради тебя. И в итоге я просто сижу тут, в… в… прицепе твоих амбиций…

– Мэгги.

– И теперь я ненавижу себя еще больше за то, что настолько избалована и вечно ною.

– Мэгги.

Она вздохнула. Задержала взгляд на лице с обложки «Мари Клэр» на журнальном столике.

– Но, может быть, наша жизнь должна была стать импровизацией, и, может быть, это не наш