Молчание вдвоем - Вера Александровна Колочкова

А теперь? Неужели ей теперь все равно? Неужели это уже другая Саша?

И как она там сейчас, с Диной? И станет ли ее слушать Саша…

Саша

– …А я не хочу с тобой говорить, Дина! Не хочу! Или ты как думала? Приедешь, я тебя увижу и на шею тебе брошусь? Нет!

– Но хоть чашку чая нальешь, надеюсь?

Она глянула Дине в лицо – показалось, по нему пробежала насмешка. И сам вопрос прозвучал насмешливо, будто Дина разговаривала не с ней, а с маленькой капризной девочкой. И потому проговорила холодно:

– Да, чая налью. Могу даже завтраком накормить, если хочешь.

– Нет, спасибо, я в привокзальном кафе завтракала. Я ведь под утро приехала. Но сюда решила не заявляться в такую рань.

– Ну и зачем ты приехала?

– Я ж тебе уже объяснила: нам надо поговорить.

– А я не хочу.

Дина вздохнула, улыбнулась печально. Хорошо хоть не сказала, мол, опять мы идем по одному и тому же кругу. Надо поговорить – не хочу! Надо поговорить – не хочу.

Но если она и правда не хочет? Да и о чем говорить? Подробности обсуждать, при которых у Дины родилась Тася? Нет уж, хватит! Женя и без того сообщил ей все эти подробности! Да и что эти нюансы меняют вообще? Все равно факт остается фактом – они ее обманывали!

Да, она же обещала Дине чая налить…

Встала, включила чайник. И наблюдала сосредоточенно, как в нем закипает вода. Долго закипает. Интересно, почему так? Когда не ждешь, то закипает мгновенно, а когда ждешь, то кажется этот процесс вечностью. Наверное, от того, что пауза образовалась слишком тяжелая, молчаливая?

О, ну закипел наконец… И память услужливо подсказала: Дина любит зеленый. Наверное, у отца с мачехой зеленого чая нет. Не искать же, не рыскать по кухне старательно! Да и какая разница… Пусть черный чай пьет. Невелика гостья. Тем более незваная.

Поставила перед ней чашку с чаем, отвернулась к окну. И услышала, как Дина проговорила тихо:

– Знаешь, когда я была такой, как ты, я очень хотела ребенка. Страстно хотела, до боли в сердце. Я его даже во сне часто видела. Как подгузник меняю, как грудью кормлю. И Марк очень хотел. Но не мог из-за болезни. Предлагал мне малыша из дома малютки взять. А я боялась почему-то. Боялась, что не сумею его полюбить. И еще мне это казалось предательством по отношению к нашему с Марком неродившемуся ребенку. Каким-то нечестным компромиссом. Я не знаю, зачем все это тебе рассказываю, Сашенька. Не знаю. Я совсем о другом хотела с тобой поговорить. Хотя знаю. Наверное, я тебе объясняю сейчас, что подсознательно для себя определила, кто настоящий отец Таси. Для меня ее отец – Марк. Определила, что Женя тут вообще никто и никак. Наверное, мне так легче было. Удобнее.

– Хм… Удобнее… Как у тебя все просто, прямо заслушаться можно! Постановила, определила… Будто бумагу официальную сочиняешь! Кого ты сейчас хочешь обмануть, Дина? Себя? Меня? Ведь вы с Женей знали, что Тася его дочь! И молчали! Почему вы молчали, объясни? Ведь это нечестно по отношению ко мне, разве не так? Да я… Я же молилась на тебя, Дина! Ты мне казалась такой умной, такой искренней, такой открытой! Я тебе так верила! Так любила! Я всем сердцем к тебе потянулась! А ты… Ты просто смеялась надо мной. Вместе с Женей смеялась. Вы предали меня оба.

– Не надо придумывать того, чего нет, Сашенька. Ты же сама прекрасно понимаешь, что все себе придумываешь. Зачем себя так накручивать?

– Это я накручиваю? Я? – резко развернулась она к Дине, сложив на груди руки. – Это я все придумала? Ничего себе… Какой поворот… Или ты это тоже сама для себя так определила? Чтобы легче было? Удобнее?

– Прости меня, Саша. Да, я ничего не сказала тебе. И Женя ничего не сказал. Так получилось, да. Женя просто сдержал свое слово – он ведь мне обещал, что не станет претендовать на отцовство.

– А почему тебе это надо было, кстати? Почему ты взяла с него это слово?

– Но я ж тебе объясняю: я хотела, чтобы Тася считала отцом Марка. Я хотела, чтобы он остался в ее памяти отцом. Хоть она никогда его и не видела.

– Бедная, бедная Тася… Вы ведь с Женей и ее тоже обманули, получается! Ты никогда разве об этом не задумывалась?

– Отчего же, задумывалась. Но что я могла изменить? Все как-то вошло в свое русло.

– Ну да, ну да. Так бы и дальше шло. Пока моя простодушно-прямолинейная мачеха пальцем на вас не показала. Как в той сказке – смотрите, мол, а король-то голый! Сильно вы с Женей испугались, да?

– Нет. Мы не испугались. Не в этом дело.

– Ну да, чего вам бояться-то? Подумаешь, обидели меня. Да кто я такая вообще? Вы ж за дурочку меня держали, правда? Зачем дурочке знать, кто кому кем приходится? Что у дурочки двое детей, а ниже этажом у этих детей сестренка живет. Зачем им об этом знать вообще? Женя все знает, и хватит!

– Саша, Сашенька… Ну прости ты меня, пожалуйста! Это я одна виновата, Женя не виноват! Я ж тебе объясняю: он просто слово свое держал. Дурацкое слово, признаю, каюсь! Прости…

– Нет, Дина. Не могу я простить. Ну не могу, не получается у меня. Как начинаю об этом думать, так умираю просто. Мне очень больно. Нет, нет…

Она замолчала, боясь расплакаться. Не хотелось ей плакать перед Диной. Слезы – это же слабость. А ей нельзя быть сейчас слабой. Пусть Дина не думает…

О чем таком Дина должна «не думать», она не могла себе объяснить. Просто чувствовала, как тяжело шевелится внутри обида, как требует чего-то такого… Может, неправильного, даже глупого, но чтобы как пощечина было! И потому заговорила тихо, презрительно скривив губы:

– Не верю я тебе, Дина, не верю больше! Даже не верю в то, что между тобой и Женей ничего не было! То есть потом не было. Ведь вы за моей спиной встречались, наверное? Интересно, когда же вы все успевали? В гостинице номер снимали, да?

Может, оно и получилось пощечиной, потому что обида притихла, будто выжидала результата. Но надолго ли притихла? Ведь нет…

Она видела, что Дина смотрит