Молчание вдвоем - Вера Александровна Колочкова

– Женя еще приедет, Люсенька. Потом, – торопливо пояснил Сашин отец.

– Ну ладно, потом так потом, – покладисто согласилась мачеха. – Пойдемте домой тогда! Мы уж мешать вам не будем беседовать с Александрой! Может, и впрямь уговорите ее не дурить да не маяться бабьей обидой! И с собой ее забрать можете.

– Мы с Сашей уже поговорили, я сейчас уеду, – объяснила она торопливо. – Как раз успею на поезд.

– А, понятно… Уже поговорили, стало быть! Александра вам от ворот поворот дала, что ли? Ну да. Как я сразу не догадалась? Жалко, конечно. А с другой стороны, и правильно, что на дверь вам указала, а как иначе? Потому что нечего на чужих мужиков зариться, нечего от них детей рожать! Да я бы вообще на месте Александры-то… Ух, доведись до меня только! Да я бы…

– Люсенька! Тут же дети! – снова возопил Сашин отец, упреждая потенциальное описание Люсенькиной расправы. Знал, что там явно будут присутствовать сильные выражения – не для детских ушей.

Она подумала мельком: жаль мужика. Но ведь сам связался с этой Люсенькой, наверняка на веревке никто не тащил. Его выбор такой, нечего и жалеть.

Но Люсенька странным образом вдруг послушалась и замолчала на полуслове. Глянула на нее с досадой и вздохнула, и отступила. Наклонилась к детям, проговорила ласково:

– Ну все, давайте прощайтесь с тетей. Слышали, она на поезд опаздывает? Идемте лучше домой. Погуляли, и хватит! Сегодня ветер холодный, а вы в одних футболках бегаете! Простынете еще, не дай бог!

Ловко ухватив мальчишек за руки, она быстро завела их в подъезд. А Сашин отец проговорил виновато:

– Идемте, я вас до остановки автобуса провожу.

Какое-то время шли в молчании, потом он первым нарушил неловкую паузу:

– Вы только не обижайтесь на Люсеньку, Дина. Конечно, я понимаю, зря она тогда так себя повела за столом. Еще и при гостях! Она потом тоже это поняла, да уж поздно было. Понимаете, она человек такой… Очень прямой и откровенный. Где-то надо смолчать да в себе свое мнение удержать, а у нее не получается, все разом выскакивает. Я знаю, как про таких людей говорят: мол, простота хуже воровства. Но с другой стороны, за это ведь не карают. И не обвиняют, и в тюрьму не сажают.

– Да я не собираюсь ее обвинять, что вы! Это вовсе не мое дело, я не судья!

– Нет, я понимаю, вы это сейчас из вежливости. На самом деле вам обидно, конечно.

– Да, обидно. Но ведь я тоже виновата. И я, и Женя. Мы должны были все рассказать Саше, не должны были молчать. А ваша Люся… Она будто этот внутренний нарыв вскрыла, понимаете? Сама того не желая. Может, мы и благодарить ее за это должны.

– Хм… Вы хотите сказать, что у Люсеньки вроде как миссия такая была? Интересно. Я как-то не думал об этом. Люсенька – она ведь такая, да. Если честно, мне тоже иногда трудно с ней приходится. Но потом подумаешь и тоже ее поведению какие-то объяснения находишь. С открытым честным человеком вообще трудно жить, все время обжигаешься об эту честность. Жаль только, что Саша Люсеньку не понимает и не принимает. Ее мама совсем другой была.

– А какой была Сашина мама?

– Тихой была. Молчаливой. Сдержанной. Я никогда не знал, что у нее на уме. Так получилось, что не сроднились мы с ней.

– А с Люсей, стало быть, сроднились?

– Не знаю, как вам сказать. Она меня любит. Я знаю, что она меня любит, она обманывать не умеет. В общем, живем как-то… Да и возраст уже у нас, а коней на переправе не меняют. Конечно, со стороны кажется, что я Люсенькиным каблуком совсем уж придавлен, но это не так. Просто я ее принимаю такой, какая она есть. И все. Единственная моя вина, что я всем кидаюсь объяснять, что на Люсеньку обижаться нельзя. А люди не понимают и все равно обижаются.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Потом, будто спохватившись, проговорил с улыбкой:

– Чего это я вдруг принялся вам душеньку изливать, непонятно… Вам ведь сейчас до меня и дела нет, у вас другие заботы. Уж простите меня, ради бога!

– Да ничего, – улыбнулась она ему в ответ. – И вы меня простите, что явилась к вам гостей незваной.

– А вон и автобус идет! Вам надо выходить через две остановки! Счастливого вам пути. Дай бог, еще свидимся.

– Да. Спасибо вам. До свидания! И Сашу… Пожалуйста, берегите Сашу.

Саша

– …Чего, выгнала ты эту бабенку? Может, зря? Чего она приехала-то? Покаяться в своих грехах решила?

Она глянула на мачеху сердито и пробурчала сквозь зубы:

– Никакая она вам не бабенка. Не говорите о ней так!

– А чего сердишься-то? Чего сердишься? Уж и спросить нельзя? Ну выгнала, и ладно. Тебе ведь не с ней жить, а с мужем? Сам-то Женя когда нарисуется?

– Ну что вы ко мне пристали? Не знаю я! Вообще уже ничего не знаю.

– Вот опять сердишься! Только, знаешь… Сердиться-то можно, конечно, и обижаться можно… Да на все меру знать надо. Так ведь можно и одной остаться, без мужа. Я ж сколько раз пыталась тебе это растолковать!

– Ну и останусь! А вам какое дело? Хотите, чтобы я скорее уехала?

– Да бог с тобой. Живи, сколько надо. Сама же все время говоришь о том, что в квартире и твоя доля есть. Я же здесь никто и звать меня никак, получается!

Мачеха поджала губы и замолчала, ожидая ответа. А ее вдруг такое зло взяло: интересно, какой ответ она хочет услышать? Мол, вы здесь настоящая хозяйка, а я так себе, сбоку припеку?

– Да, в этой квартире есть моя доля! Я могу здесь жить столько, сколько мне потребуется! Может, вообще здесь останусь! И хватит меня жизни учить, ладно?

Мачеха глядела набычившись. В прихожей хлопнула дверь, и вскоре отец заглянул в кухню, проговорил виновато:

– Вы потише тут. Дети в другой комнате все слышат.

– А чего она, пап! Скажи ей, чтобы ко мне не лезла!

– Ой, да не больно-то и хотелось! – обиженно проговорила мачеха, махнув рукой. – Я ведь что, я ведь и не со зла вовсе! Просто мне жалко тебя, дуреху, вот и все! Не думаешь, что творишь! Гордость какая обуяла, смотри-ка! На гордости-то далеко не уедешь. И сама не заметишь, как другие твоего мужа к рукам приберут. У меня прям сердце