Первые грозы - Лана Кузьмина

— В этом году мы поменьше посадили, — сказал Герман. — Всего триста кустов помидоров.

— Действительно мало, — съязвил Игорь. — У меня один вопрос: зачем? Вас всего трое.

— Чтобы земля не простаивала, — Герман шумно плюхнулся на пол, зашуршал руками. — У тебя очки разбились. Осколки, порезаться можешь.

— А ты не можешь? Слушай, я одного понять не могу: чего ты ко мне прицепился? Я последний человек в этой гимназии? В этом городе? На планете? Что ты за мной хвостом ходишь?

Снова этот звук и сопение в два раза сильнее.

— Да перестань ты! — не выдержал Игорь.

— Что перестать?

— А ты не знаешь?

— Нет.

Следующая фраза вылетела у Игоря почти бессознательно. Он и не думал обижать Германа, делать ему больно.

— Правильно говорят, что ты полудурок. Не соображаешь, когда тебе говорят. Иди отсюда. Встань и иди! И желательно надолго, лучше навсегда!

Герман уронил банку. Она глухо ударилась о пол, но вроде бы не разбилась. Сердце у Игоря колотилось как ненормальное. От злости на себя, гимназию и на этого…

— Ну! — крикнул он.

Герман всхлипнул и выскочил в коридор. Должно было стать легче, но на душе сделалось ещё поганей. Герман, Герман, да что с тобой такое? В гимназии его не любили. Игорь вспомнил, что с самого первого дня Германа начали дразнить. Из-за чего же? Понятно, что не из-за внешности да и совершить ничего плохого тот ещё не успел. Что же? Запах! Точно запах! От Германа несло затхлостью. Как будто он пролежал много лет в шкафу, а теперь его достали, встряхнули и отправили учиться. Игорь вспомнил, что у мамы была картонная коробка с кусочками ткани и остатками шерстяных ниток. Её содержимое любила перебирать Юля. От тех тряпок так и несло, даже носом утыкаться не нужно было. У Германа тот же запах. Наверняка от одежды.

— Вонючка! — крикнул тогда Пашка Войцеховский. Остальные подхватили. Глупо, потому что Герман и рта не успел раскрыть, а его уже пометили как изгоя. Теперь уже не поймёшь, что было изначально: его занудный характер или обзывательства и унижения. Сначала Герман ревел и кричал, пытаясь доказать, что не воняет. Потом неожиданно начал говорить, что ему завидуют, потому что он хоть немного, но видит. Стал повторять про эти свои пятна, как будто он единственный в гимназии обладал остаточным зрением.

Прошёл год, от Германа давно перестало вонять, но Пашка, Кир, а за ними и все остальные продолжали называть его вонючкой. Точно. Тогда это всё и началось. В очередной раз кто-то выкрикнул обидное прозвище, и Игорь вмешался.

— Самим-то не надоело, — сказал он. — Одно и то же.

Ему не было жаль Германа. Игорь даже не думал о нём. Просто напрягал идиотизм ситуации. Но этих нескольких слов хватило, чтобы Герман почувствовал благодарность и крепко-накрепко к нему прилип.

Игорь с удивлением понял, что кроме него никто в гимназии не общался с Германом как с равным. Да и в принципе не общался. Конечно Игорь иногда мог нагрубить, пытаться прогнать, но до прямых оскорблений никогда не опускался. До сегодняшнего дня. Неожиданно стало стыдно. Проклиная себя за очередную несдержанность, Игорь отправился на поиски Германа.

В коридоре переговаривались парни. Игорь узнал голоса Кира, Пашки и Мишки Панина.

— Соплями захлебнётся, — сказал Кир.

— Ты про кого? — Игорь остановился.

— Про дружка твоего неразлучного. Иди успокаивай! А то ещё вскроется в туалете.

— В каком смысле вскроется? — внутри у Игоря всё похолодело.

— Да он не знает, — заржал Пашка. — Правда не знаешь?

Оказалось, Герман лечился у психиатра. Пашка лично слышал разговор в учительской. Не подслушивал, так мимо шёл. Игорь усмехнулся. Конечно мимо, а потом прилип к двери. Чтобы Пашка да не подслушал!

— Он себе руки резал, — добавил Кир. — Потом вроде вылечился. Чесаться стал. Сильно, до крови.

— Одно слово — псих! — выкрикнул Мишка.

Так вот что это был за звук! И как Игорь мог не знать? Он не слишком вникал в слухи, сторонился компаний, погружённый в музыку. Ни до чего ему не было дела, а Герман оказывается…

«Очки — пронеслось у него в голове. — Зачем он собирал осколки?»

Игорь наткнулся на Германа в туалете, споткнулся о его ноги и грохнулся рядом. Он сидел на полу, скорчившись в углу.

— Ты живой? Эй, Герман! Живой?

Игорь принялся ощупывать тело. Рука мокрая, вся в какой-то жидкости. Он нащупал длинную рваную рану на предплечье. Неужели это кровь? Так много крови? Герман застонал.

— Больно же! Убери руку! Инфекцию занесёшь!

— То помирать собирался, а теперь заболеть боишься? — Игорь отодвинулся, устроился поудобней. — Ты чего творишь?

— Не хотел я помирать. Просто понимаешь, понимаешь, так я себя живым чувствую, настоящим что ли… я не знаю, зачем. Это сильнее меня.

— Прости, что обозвал тебя, — сказал Игорь. — Ты не полудурок.

— Ну, да! — усмехнулся Герман. — Я дурак. Дурак и псих. Ты думаешь, мне нравится? Думаешь, приятно резать? Сначала да, немного, а потом ещё поганей становится.

Игорь снова схватил его за руку.

— Ну, ты даёшь! Сколько из тебя вылилось?

— Не знаю. Всё равно. Тебе хорошо, ты нормальный, а я псих. Я знаешь, как тебе завидую?

— Ты? Мне? — Игорь рассмеялся. — Да ты в сто раз круче! Ты пятна видишь. А я что? Ничего, пустота.

— Ты знаешь, сколько мне операций делали? — Герман с шумом втянул в себя воздух, пытаясь не расплакаться. — Я и сам не знаю, замучился считать. Отец всё надеялся, что я нормальным стану, по всем врачам меня протащил, даже за границу ездили. Никак не мог смириться. Потом я истерику устроил. Не захотел, чтобы дальше мучили. Достали эти больницы да и врачи никаких гарантий не давали, так небольшое улучшение. Вот тогда отец и ушёл. Твой-то тебя не бросил.

— Ага, и яблочки из супермаркета припёр. У тебя бабушка с мамой банки крутят для тебя одного, чтобы ты с голоду не помер.

— Причём тут банки? У тебя хотя бы есть музыка, а мне медведь все уши оттоптал. Я ничего не умею, учусь на тройки, потому что ничего не понимаю. Я ноль. А пятна эти дурацкие, хоть бы их и не было никогда! Ты изначально безнадёжный, тебя по больницам не таскали! Тебе не понять!

Игорь молчал. Он думал о том, как это сложно хотя бы немного понять другого человека. Ему хотелось рассказать Герману о холодности матери, о смерти любимого дедушки и о страхе испортить жизнь Ане. Но он молчал, потому что не мог толком объяснить, что творилось в его душе. Да и по правде сказать, он не