Московский вальс - Мария Метлицкая

И вдруг Алена горько расплакалась.

Продолжая бормотать что-то невнятное, она кивала на свой живот, крутила пальцем у виска, повторяла, что он слепой или сумасшедший, и плакала, плакала… Слезы лились рекой, словно прорвало плотину. Вся ее боль и отчаяние, все унижение и тоска выливались в эти бесконечные реки слез.

– Так будет правильно, – словно не слыша ее, говорил он. – Так будет правильно!

Гладил ее по голове и опять повторял:

– Так будет правильно! У ребенка будет отец. У тебя муж. У нас – семья. Так и должно быть. Я тебя люблю и буду хорошим мужем. Ты защитишься, и мы уедем домой, сразу уедем. Но сначала зарегистрируем брак, – здесь, в посольстве: это возможно, я все узнал. Домой вернемся мужем и женой, и скоро у нас родится ребенок. Я думаю, что будет мальчик. А ты? Но я буду рад и девочке, очень рад, слышишь? Девочка, похожая на тебя, Алона! И все у нас будет хорошо, ты мне веришь? Хорошо и правильно, как и должно быть. Ты перестанешь страдать и бояться. Я люблю тебя, слышишь? Очень давно, с первого курса!

– Но я не люблю тебя, Матей! – сказала Алена, посмотрев ему в глаза. – Я люблю другого человека.

– Он недостоин тебя, – отведя взгляд, жестко ответил Матей. – Он тебя мучает. Мы уедем – и ты все забудешь. Весь этот ужас…

– А если нет? – прошептала она.

– Я тебя люблю, – твердо ответил он. – Пока этого достаточно.

Марина узнала все вечером.

Отреагировала так спокойно, будто предчувствовала этот неожиданный поворот.

– Ты не удивлена? – усмехнулась Алена.

Марина пожала плечом:

– Удивлена. Твоей разумности, – улыбнулась она. – Но я в тебя верила!

И тут же, нахмурившись, добавила:

– И да, между прочим: Царя закрыли. Пока он в предвариловке, но, говорят, там все серьезно.

– Когда? – беззвучно спросила Алена.

– Неделю назад, – равнодушно ответила Марина. – А кто, собственно, сомневался? Как веревочке ни виться, помнишь?.. Не говорила тебе, чтоб не расстраивать. Но вот выдался случай, прости. Чтобы тебе до конца стало ясно.

Алена ничего не ответила. Она поторопилась, но все поправимо. Завтра она вернет Матею кольцо и все объяснит. Теперь все встало на свои места: Левку посадили, он в тюрьме, поэтому и не пришел. Но это не имеет значения. Он в беде, и она будет рядом. Будет носить передачи, ждать свиданий. А потом поедет за ним в заключение. Как у них говорят: в зону? Родит – и поедет за ним. А все остальное не обсуждается.

…Скорую вызвали через два часа, – когда Алена, корчась от боли, уже не могла терпеть, а главное, сопротивляться. Перепуганная Марина бегала вокруг, заламывала руки, просила, кричала, умоляла вызвать врача. Но Алена, скрюченная, стонущая, бледная как простыня, с холодным потом на лбу, качала головой и сквозь сцепленные зубы и побелевшие губы повторяла, что нет, никаких врачей и тем более скорых, все пройдет. Через два часа измученная Марина кинулась на вахту.

Скорая приехала быстро. Фельдшерица и доктор. Оба стройные, молодые, красивые, ладные, не пара – загляденье. Они и поглядывали друг на друга так, что было понятно: у них роман.

Марина горько вздохнула. У всех все как у людей. Только у них с Аленкой сплошные муки и несчастья…

Алене сделали укол, и фельдшерица стала заполнять бумаги.

– Как – иностранка? – испугалась она и замотала головой: – Не, это не наш контингент! У вас, иностранцев, своя больница, туда и везите. Оттуда и вызывайте. А то нам по шапке: мы иностранцев не возим, не-не, и не уговаривайте! Прав таких нет.

Доктор померил Алене давление и тихо, но четко сказал:

– Без разговоров, Свет. Светлана Васильевна, – смущенно поправился он. – Времени нет. Пока то да се, могут и не успеть.

Светлана Васильевна смотрела на него не мигая. Потом очнулась, затараторила:

– Петь, ты чего! Не примут ее, ты же знаешь! Привезем – и не примут! Ты что, не знаешь инструкцию? Нельзя, Петь!

– А я сказал, повезем. Зови водителя, носилки и укладывайте больную. Быстро! – гаркнул доктор Петя, взяв больную за вялую холодную руку. – Мухой!

Светлана Васильевна словно очнулась, отмерла. Мелко закивав, бросилась вниз и через пару минут вернулась с водителем и носилками.

Марина поехала с ними.

Алена была в забытьи. От боли, от узнанного, от страха… Невозможно было смотреть на ее застывшее лицо, посеревшие губы, на глаза – полузакрытые, впалые, словно проваленные.

«Это я, – думала Марина, – я во всем виновата. Зачем сказала про Царя? Какая я дура! Сказала из лучших побуждений, а чем все кончилось, господи…»

* * *

Их спасли – и Алену, и малыша. Слава советским врачам.

А через пять дней сопротивляющуюся пациентку перевезли в больницу для иностранцев. Невелика птица: студенточка, да еще и незамужняя, да из Чехословакии, а не из какой-нибудь Великобритании или, не дай бог, Соединенных Штатов, главного конкурента и врага… Но делать нечего, инструкция есть инструкция, ничего не попишешь. Да и пришла в себя студенточка. Выкидыш остановили, к таблеткам прописали покой. Вот и лежи себе где положено, не занимай бесценные места. Там же санаторий, а не больница! Палаты отдельные, белье накрахмаленное, мебель полированная, а питание? Ресторанное, но с учетом проблем. Кашки-малашки, телятинка отварная, суфле из судачка, ягодные муссы, икорка черная – кому, разумеется, положено. Но и без нее красота. А тишина какая! Персонал не ходит – скользит по натертому паркету. И все улыбаются. В общем, рай, а не больничка. Только рай это не для своих. Свои вон – валяются под застиранными простынями на зассанных матрасах! Едят суп из пшена и гречку с подливой. И ничего, пока не померли. Потому что наши советские врачи – лучшие в мире. А эти, которые в поликлиниках ведомственных и больничках цековских – все блатные и позвоночные. Как народ говорит: «полы паркетные, врачи анкетные». И ведь чистая правда.

Марина и Матей – вот кто был все эти дни возле Алены. Разговаривать ей не хотелось, да и не было сил, хотя обиды на подругу она не держала. Марина хотела как лучше. Только лучше не получилось.

Почти все время Алена спала, а Матей сидел на стуле у ее кровати. Читал, дремал, пытался накормить.

– Надо, – мягко настаивал он. – Подумай о малыше!

Однажды не выдержала, сорвалась:

– А тебе-то что до чужого ребенка? Какое дело? Строишь из себя святого! Ну как же, Матей такой положительный, такой заботливый! Всех обаял: маму, что не сложно, Данку, что еще проще, но отца? Моего строгого сурового