Московский вальс - Мария Метлицкая

– Это, Аленький, женская доля – ждать своего мужчину, – шутил он. – Так было во все времена. С охоты, с войны. А Пенелопа – сколько она ждала своего муженька? Еще и от любовницы!

А если бы понадобилось к врачу, если бы что-то заболело, если б стало плохо? Куда бежать, в какую сторону? Да и как?

Нет, все правильно. Он выбрал свой путь, она выбрала свой. Их пути разошлись. Но эти слова – «передайте Ковачовой» – она не забудет. Никогда.

Ей было хорошо здесь, в родной Братиславе. А ведь она почти изменила ей, влюбившись в чужой город. Здесь не было толп, очередей, спешки, торопливости, почти не было хмурых обиженных лиц, всегда готовых к хамству. Здесь, забираясь в переполненный автобус, не пинали локтями и кулаками, не осыпали матом. Да и переполненных автобусов тоже не было. За кусок колбасы не дрались, а если случайно задевали локтем или плечом, улыбались и говорили «препак»[6].

По воскресеньям они с Матеем шли в парк, сидели на лавочке, пили сок или ели мороженое.

– А помнишь, – говорил он, – как мы ели его тогда, на Ленинском? Кажется, «Ленинградское», или я путаю? И было так холодно, помнишь?

Алена, положив голову на мужнино плечо, притворно вздыхала:

– Не-а, не помню.

Матей удивлялся, но вопросов не задавал.

«Забыла – ну и хорошо, – думал он. – Значит, так нужно».

Странное дело: уже несколько месяцев они были женаты, а близости между ними до сих пор не было. Он не просил и уж тем более не настаивал. Алона беременна. Конечно же, он хотел ее, очень хотел, но… Что-то мешало. Мешало обнять, прижать к себе, проявить физическую нежность. Он знал, что вышла она за него без любви, переживая глубокую личную трагедию. Нет, он не считал, что поступил благородно. Он предложил помощь, поддержку, потому что давно, много лет, любил ее и страдал, видя, как она несчастна. А уж когда случилось все, что случилось!.. Когда взяли этого жулика, когда Матей увидел ее живот…

Наверное, кто-то мог подумать, что он, Матей, воспользовался ситуацией. Девушка оказалась в беде, а он, проявив благородство, не обидел и себя, женившись по любви. Обычный корыстный поступок.

Но нет. Он вовсе не думал о себе. И, честно говоря, совсем не был уверен, что она согласится. Скорее даже готовил себя к отказу. И уж точно не тешил себя иллюзией безоблачной совместной жизни.

В одном он не сомневался: ребенка он точно полюбит. И откуда была такая уверенность? О том, что ребенок может оказаться точной копией отца, став ежечасным напоминанием, Матей старался не думать.

Да и что он знал про Левку Царева? Невысокого, кряжистого, спортивного, широкоплечего. Такого обычного русского парня, сероглазого и светловолосого, немногословного, с каким-то шальным и пугающим огнем в глазах? Точно знал, что его, Левку, побаивались. Что ему завидовали – за то, что полно девок (и девок самых отборных), полно денег и кутежей. Знал Матей, что Левка не жадный, но деньги считает. Бывает щедр, а бывает скуп. Что носит не банальный «Супер Райфл» из местной валютки, а настоящие американские вранглеры, и ужинает в ресторанах, а не в институтской столовке. Пьет не портвейн, а хороший армянский коньяк. И тачка у него есть. Купил кооператив, и этому Матей верил. Левка был фарцой, но не мелким перекупщиком тряпкок и жвачек, а кем-то поважнее. Только чем он занимался на деле? Слухи ходили разные, а правду не знал никто. То ли машины, то ли валюта, то ли что похлеще. Понятно было одно: Левка вне закона. Поэтому одни сторонились и избегали его, другие – восхищались и ходили по пятам. Говорили, что по общаге шуршали, наводя справки, милиционеры, а может, и сам комитет. Беседовали с дружками Царева, с вахтерами, обитателями общаги. А вот Алону не тронули. Просто побоялись, потому что иностранка? Все знали, что у них был роман, а ее не задели. Хотя мало ли, с кем у Левки были романы…

Они были из разных миров, Лев Царев и Матей Елинек, – два полюса, две абсолютные противоположности.

Матей не презирал его, не восхищался и не завидовал, даже не ненавидел. Скорее, жалел. За что? Да черт его знает… За то, что вот так получилось. За что-то же Алона любила его…

Лето пролетело как один миг: сон, свежие соки, прогулки, врачи. Мама и папа, по-прежнему кружившие над своей Алоной.

Отец гордился старшей – не разочаровала. Вернулась с красным дипломом, вышла за хорошего парня, слава Мадонне, что не за русского, а за своего, земляка, да и внучка скоро родится. Все вовремя, как положено. И не спилась в Москве, и не скурвилась. Все сделала дочка как надо, но и он в нее верил. И зять ему нравился, и сваты нормальные, по крайней мере свои. А когда свои – это важно. Это самое главное – говорить на одном языке. Как в прямом, так и в переносном смысле.

Алена не задумывалась о том, что у них с Матеем ничего еще не было. Они обнимались, целовались, он не был ей противен. Ей было даже приятно. Но теперь она постоянно думала о ребенке. Какой уж там секс, вы о чем!

Хотя, если честно, не только о ребенке…

Алена продолжала воображать, что было бы, останься она в Москве. В голове постоянно крутилось одно и то же кино – под названием «Итак, она осталась». И было оно многосерийным.

Итак, она осталась.

В первой серии Алена просит свидания, а ей не дают.

– Вы ему кто? Невеста? Невеста – не жена, не считается. Не успели? Ну это, дамочка, не наше дело. Что ж не поторопились, пузо, вон, на нос лезет!

Свиданий не разрешают, но передачи принимают. Раз в неделю или месяц Алена едет к черту на кулички, в Лефортово, стоит в длинной очереди, чтобы приняли. Теперь она хорошо разбирается, что можно и что нельзя. Сколько штук сигарет, сколько печенья и карамелек, сколько чая, соли и сахара. Белье, носки, тапочки, спортивный костюм. Лекарства, зубная паста, шампунь, туалетная бумага. Книги, канцелярские принадлежности. Все в прозрачных пакетах.

Часами она стоит в нескончаемой очереди, руками поддерживая живот. Тянет низ, страшно тянет, опухли и болят ноги. Иногда ей удается посидеть, недолго,