Московский вальс - Мария Метлицкая

Женщина провела его темными коридорами и боковыми, пахнувшими табаком, лестницами. На некоторых этажах было так тихо, будто закончилась жизнь. Но на этаже, где они притормозили, тихо не было: там пищали, кряхтели и орали младенцы.

Матей стоял у палаты, не решаясь открыть дверь.

Он обернулся на добрую женщину, словно ища поддержки. Она постучала пальцем по наручному циферблату, и Матей тихонько постучал – вдруг уже спит? – и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

В палате стоял полумрак, горел маленький стенной светильник. Его жена лежала с закрытыми глазами: спала, дремала?

Матей тихо позвал ее:

– Алонка, милая!

Она тут же открыла глаза, увидела его, улыбнулась, заплакала и протянула к нему руки:

– Матей!..

Они обнялись, и он поцеловал ее бледное усталое лицо, холодные руки, спрашивая:

– Тебе холодно, ты замерзла?

– А девочка? – всхлипнула Алена. – Ты возьмешь ее на руки?

Матей вздрогнул, горячая кровь бросилась ему в лицо, обдала жаром, и он забормотал, быстро, рассеянно:

– Да-да, ну конечно! А можно?

Люлька с девочкой стояла в метре от кровати. Матей навис над ней, не в силах решиться.

– Она же проснется, – беспомощно сказал он. – Я ее разбужу!

Алена медленно покачала головой.

Что это значило? Он не понял, но все-таки наклонился. Медленно и неловко поднял крепкий тяжеленький сверток, прижал к себе и снова посмотрел на Алену.

– Тебе нравится? – тихо спросила Алена. – Она тебе нравится?

Свет был тусклым, а ребенок запеленатым до подбородка, и на головке шапочка, сползшая по самые бровки. Разглядеть ее было нельзя, невозможно. Только почувствовать тяжесть, тепло и сладкий, неповторимый, молочный запах: запах младенца. Матей наклонился, вдохнул его, провел губами по теплой щечке, и тихо сказал:

– Очень. Она мне очень нравится. А как иначе? Она же моя.

Что он почувствовал, впервые малышку взяв на руки?

Нет, не ослепительное яркое счастье отца, державшего свое продолжение. Не было и дикого биения выскакивающего из груди сердца. Матей не ощутил, что перехватило горло и стало трудно дышать. Ему не захотелось громко, по-идиотски, закричать во весь голос: «У меня родилась дочь!» Хотя это было бы простительно…

Он не повторял жене, как заведенный, «спасибо за дочь», как делают многие. Просто молча смотрел на девочку, не вглядываясь и не пытаясь разглядеть ее личико, ее черты, сравнить ее схожесть с тем, с другим. Нет.

Он просто испытывал нежность. Нежность к такому хрупкому, беззащитному созданию, рассчитывающему только на них, своих родителей, потому что ближе, роднее и сильнее никого не было. Они, эти люди, были теперь навсегда.

В любой момент, в любую секунду готовые защитить, броситься на помощь, вырвать из лап неприятностей, взять их на себя. Оберегать, охранять и, осторожно направляя, быть всегда рядом. В детстве – на расстоянии вытянутой руки, а может, и ближе, просто чтобы слышать ее дыхание. А в юности и дальше – стоять за спиной: несгибаемо, вечно, пока не придет их печальный и естественный час. Но и тогда, в те черные дни, и даже потом, когда печаль понемногу отпустит, а горе отступит, – она все равно будет чувствовать их. Спрашивать мнения, советоваться, предполагать, как бы поступили они, ее родители, ее самые верные и надежные друзья. И вот тогда, спустя годы, когда пройдет целая жизнь, – наконец осознает и поймет, кем они были для нее.

– Хорошенькая? – с улыбкой спросила Алена. – Нет, скажи! Она правда хорошенькая или мне кажется?

Честно говоря, девочка ему показалась обычной, ничего примечательного. Ни длинных темных волос, ни круто загнутых ресниц, ни яркого, словно малинка, ротика. Она была славной, крепенькой даже на вид, и точно на ощущение.

– Тяжеленькая такая посылка, – улыбнулся он. – Увесистая!

Он понял, что жена разочарована: не таких слов она ожидала.

Что значит – увесистая? И это все? Алена обиделась, но виду не подала. Кажется, мама думала так же… Ребенок и ребенок, лишь бы был здоров.

Но Алене она казалась красавицей. Это они, родственники, ничего не понимают. А Алена уверена. Потому что видела других деток из соседних палат. Разве кто-то сравнится с ее дочкой?

Матей все понял, спохватился, видя, как темная тень пробегает по Алениному лицу.

– Да, настоящая красавица! – торопливо добавил он. – Не просто хорошенькая, а именно красавица! Ты что, сама не видишь?

Алена закрыла лицо руками и счастливо рассмеялась.

– Да нет, я вижу. Конечно, вижу! Но я знаю, что матери необъективны! Вот и хотела проверить, ну, подтвердить!

«Глупенькая моя девочка, – подумал Матей. – Да кто же тебе, матери, скажет другое? Что девочка у тебя обычная, рядовой такой ребенок, да и вообще – о какой красоте можно говорить, когда ребенку три дня от роду? Здорова, и слава богу, а с красотой разберемся потом».

Позже, уже бредя по ухоженному больничному парку, Матей размышлял:

«Хорошо хоть, хватило ума не сказать „а на кого дочка похожа?”. Ну это еще впереди», – вздохнул он.

Все впереди, и вопросы типа: «А на кого у вас похожа дочка? Ну надо же, ни в мать, ни в отца!»

Он предвидел эти вопросы, так сказать, предвкушал. И его заранее передергивало. Только бы не на него, не на этого уркагана, не на Царя. Хорошо бы на Алонку: она яркая, темноволосая, синеглазая. Можно на тещу, та тоже вполне. На тетку Данку, та о-го-го. Или на деда – он не красавец, но мужчина видный, фактурный, на него до сих пор заглядываются дамы.

Только не на того. Но надежда есть: его мышино-серые гены наверняка проиграют ярким генам Ковачовых.

Но самое главное – самому не искать в ней черты биологического отца. Забыть о его существовании.

Его просто не было.

12

Когда Матей полюбил ее как родную? Когда понял, почувствовал, ощутил, что Элишка – его дочь?

Довольно скоро. Было две истории.

Первая: в восемь месяцев Элишка подавилась. Засунула в рот пластмассовый шарик и начала задыхаться. Конечно, вызвали скорую. А до ее приезда пытались перевернуть ребенка вниз головой, стучать по спинке, поить… Ничего не помогало, дочка синела и задыхалась. Алена кричала, как кричит раненый зверь. Как кричит мать, видя умирающего ребенка. Все кончилось хорошо: злополучный шарик был вынут в одно мгновение, кажется, каким-то крючком, Матей помнил плохо. Девочке сделали успокаивающий укол, строго велели убрать все ненадежные мелкие игрушки, отчитали полуживых нерадивых родителей и вкатили невменяемой матери успокаивающий укол.

Алена уснула. Дочка похныкивала, то засыпая, то просыпаясь. Плакала, отказывалась