Московский вальс - Мария Метлицкая

от воды и любимого киселя, снова засыпала, но спала тревожно и чутко: морщилась, постанывала, вскрикивала, дергалась, строила страдающие гримаски. Матей не спускал ее с рук.

Алена проспала до позднего вечера, а пока он стелил дочке постель, грел молоко, подмывал и надевал памперс, кормил, пел песни и рассказывал сказки.

На сказке малышка уснула. Он послушал ее дыхание, убедился, что оно ровное и спокойное, приоткрыл форточку, в который раз поправил одеяльце и наконец вышел из комнаты.

Плюхнулся в кресло, и только тогда почувствовал, как безумно устал. Устал так, что не было сил поднять руку, встать из кресла, налить себе чай. Так в кресле и уснул.

Разбудила его жена: всклоченная, перепуганная, обалдевшая.

Она металась по квартире, бегала к дочке, зачем-то трогала ее лобик, то закрывала, то открывала форточку. Будила Матея, а пока он тер заспанные глаза, горько плакала, сидя рядом.

Тогда он обнял ее – и сидели они так долго, час, два, три, пока за окном не начало светать. И в те часы он понял, что нет никакого чужого ребенка, а есть его дочь. Его дочь, его жена, его семья.

Второй случай был, когда Элишке исполнилось три.

Она слетела со ступенек – не с лестницы, какая там лестница, – три деревянные ступеньки дачного домика. Никто и не думал нервничать, пошла и пошла. Алена посмотрела на дочь и, даже не подумав о плохом, продолжила чистить картошку.

Через минуту раздался душераздирающий крик.

То, что девочка скатилась со ступенек, было пустяком, ерундой, – ну подумаешь, испугалась, испачкалась, поревела.

Дело было серьезнее: в траве торчал невидимый кусочек камня – небольшой острый уголок крупной гальки. Этот уголок разбил дочкин лоб, место нестрашное, но кровавое – надбровье. Кровь лилась ручейком, заливая глаз, нос, попадая в рот.

Матей схватил девочку, крепко прижал ее к себе и начал с ней кружить, как в танце, сильнее, еще сильнее, еще…

Алена с трудом вырвала дочь из его рук, перепуганную, испачканную кровью, смешанной со слезами и соплями.

– Дурак, – прошипела жена. – Вымыть и обработать, а не кружить, чтоб еще и затошнило!

Матей растерянно кивнул, закурил, ушел в глубь участка и понял, что обиделся. Он же хотел только отвлечь, чтобы она… Нет, Алена была права. Но в те минуты он не подумал об этом! Он вообще ни о чем не подумал: только бы успокоить ее, только бы она улыбнулась! И вправду дурак…

Когда он вернулся, Элишка – чистая, отмытая, с пластырем на лбу, с распухшим ртом и красными глазами, сидела на стуле и, всхлипывая, ела яблоко.

Алена на него не глядела. Злилась.

– Папочка! – закричала дочка. – А ты меня еще покружишь?

И он, действительно балбес и дурак, кинул победный взгляд на жену.

Конечно, он считал Элишку дочерью. Родной и самой любимой дочерью. И она отвечала ему взаимностью: бежала навстречу, караулила у двери, бросалась на шею, целовала. Обижалась, если он задерживался, плакала, когда уезжал в командировку… В общем, эта любовь была взаимна.

Постепенно Матей перестал искать сходство с тем человеком. А когда перестал, его отпустило.

Элишка была его дочерью. Его любимой девочкой, его куколкой, принцессой, зайчаткой, сладкой булочкой, – и все остальное было не важно. Матей не спал ночами, когда она болела. Возил ее к врачу. Ходил в парк на прогулки: сначала в коляске, а потом за руку. Дочка крепко держалась за его руку, и он млел от счастья. Он купал ее, покупал ей подарки, научился разбираться в девичьей одежде, читал на ночь сказки, плавал с ней в бассейне. Матей был рядом всегда и везде, и часто ему казалось, что он видит свои черты в этой маленькой девочке. Ну если не внешние, то внутренние точно.

Он забыл лицо того человека. А вот проглоченный шарик и рассеченную бровь помнил отлично. И когда вспоминал, у него холодела спина.

Часть третья

1

Через два года Елинеки купили квартиру. Три комнаты, большая удобная кухня и огромный, на всю квартиру, балкон. Это был так называемый дом нового типа – совместный проект Чехословакии и Германии. Деньги на первый взнос дали родители, а ипотеку платили сами. Сначала было тяжело, но потом Элишка пошла в детский сад, Алена на работу, и они немного выдохнули.

Жили хорошо. Что включало это самое «хорошо»? Да все: от почти безмолвного понимания – до совместного принятия решений. При несовпадении взглядов не ругались, а пытались найти компромисс. Домашнее хозяйство вели сообща, обязанности не делили. Разве что мусор выносил он, а на ней был завтрак.

Обедали на работе, а вечерами старались обойтись чем-то легким, не требующим усилий. Матей ловко делал салат, резал рыбу или ветчину, накрывал стол. По выходным старались обедать вне дома: казалось глупостью посвящать кухне долгожданный отдых. В непогоду, когда выбираться на улицу категорически не хотелось, просто валялись на диване, смотрели кино, а на обед, как правило поздний, переходящий в ужин, заказывали пиццу или пиро́ги – вареники с брынзой, словацкое национальное и всеми любимое блюдо.

Наевшись, Алена засыпала. Матей делал звук тише, и еще тише, а вскоре, слегка приобняв ее, засыпал и сам – осторожно, чтобы не потревожить ее.

Такие выходные без суеты он любил больше всего.

Тихое семейное счастье. Своя квартира, удобный раскладывающийся диван в гостиной, толстенный и мягкий уютный плед. На столике остатки купленного накануне сливового пирога, две чашки недопитого чая и догорающая, вкусно пахнущая черникой и воском свечка. Алена очень любила зажженные свечи – с тонким, еле слышным ароматом.

И ничего-ничего больше не надо.

«Только бы все оставалось на этой ноте… Только бы ничего не менялось… Только бы ничего не случилось… Только бы все были здоровы…» – думал Матей, как молитву повторяя эти слова.

Дочка у родителей, они вдвоем, в своей уютной и теплой норе, и она – его жена, его любимая женщина, – рядом. Он любит ее, и глупости, что чувства проходят, сменяясь привычкой.

Матей знал, понимал и ощущал, что с годами, со всем пережитым, любил Алену сильнее. Да, по-другому – физическое отошло на второй, и даже на третий план, но от этого не стало хуже. Просто возраст, просто усталость. Но ему по-прежнему не нужна была другая, пусть самая молодая и свежая, женщина. Только она. Рядом, поблизости, так, чтобы окликнуть – и она ответит. И он выдохнет: все в порядке.

Конечно, цапались, живые же люди! Но по таким незначительным поводам, что назавтра