Московский вальс - Мария Метлицкая

А она увидит его глаза. И станет понятно, что все было не зря.

Словно очнувшись, Алена мотнула головой, провела по лицу руками – жестом, будто снимающим паутину. Показалось, что страшно душно, она резко встала, распахнула окно и застыла возле него.

Ну и фантазии у тебя, Алона…. Фильм ужасов, а не фантазии. Какую-то баб-Нюру придумала, и местную больничку, и заведующую магазином… Прямо сценарий!

Алена обернулась, оглядела комнату и с облегчением выдохнула: она дома. В родительской квартире, на кровати с теплым пуховым одеялом, в комнате со шкафом, телевизором, тумбочкой, настольной лампой… И тарелкой с почищенным мамой яблоком.

Она провела рукой по знакомым, таким родным обоям: на голубом фоне разноцветные, разных размеров, тропические бабочки. Какое счастье, что дома! Какое счастье, что этот страшный сериал, который она придумала, – плод больного воображения! Какое счастье, что она не осталась!

Алена заплакала.

«Не ври, не обманывай себя. Ты лживая приспособленка, трусиха и лгунья. Ты чувствуешь себя счастливой? А может, наоборот? Ах да, ты же умеешь себя уговаривать!

Вот теперь живи.

Живи, а потом посмотрим, как оно вышло. Единственное, в чем ты точно права: дитя – это главное».

11

Девочка родилась в срок, не заставляя нервничать и без того нервную родню.

– Чудесная девочка! – сказала румяная, как персик, педиатр. – Глаз не отвести! Пухленькая, глазастая, а какая крикунья! Кричит громче всех в отделении! Я очень люблю активных детей, а то есть такие слабаки, пищат как мыши и грудь не берут.

– А наша? – с тревогой спросила новоявленная бабушка.

– Ваша? – рассмеялась педиатр. – Ваша не берет: хватает! Ищет за полчаса до кормления! И кричит, кричит, требует! Поднесешь – хватает, как жадный щенок… Бедная мать! Грудь-то болит, да еще трещины…

Дедушка с бабушкой переглянулись.

Новообразованный дед кашлянул и строго спросил:

– Когда мы можем их увидеть?

– Так через полчаса и зайдете, как кормление кончится. На кормление мы не пускаем, – улыбнулась педиатр.

Полчаса спустя дедушка с бабушкой осторожно, на цыпочках, зашли в палату. Алена спала. На ее бледном исхудавшем лице застыла гримаса усталости.

Внучка лежала тут же, на пеленальном столике. Сытая девочка бодрствовала, водила глазками и, в отличие от замученной матери, выглядела очень довольной жизнью.

Пани Ковачова подошла к ней и стала внимательно и пристально рассматривать. И что хорошенького нашла в ней доброжелательная румяная врачиха? Пани Ковачова ничего хорошенького не заметила. Обычная девочка, в меру упитанная, щекастенькая, с редкими бесцветно-серыми, мышиного цвета, волосиками, молочными серыми глазками, пуговичным, как у всех младенцев, носиком и круглым кукольным ртом. Обычный ребенок, ничего примечательного. Пани Эва отлично помнила своих только рожденных детей, Алону и Данку.

Обе темноволосые, кудрявые, смуглые. С длинными, темными, загнутыми ресницами, прямыми носами и ярко-красными, как нарисованными, губами. Но если честно, особенно хорошенькой была Данка, младшая. Вот уж кто был похож на красивого пупса! Вся больница бегала смотреть на черноволосую девочку. Данка и выросла настоящей писаной красавицей, а старшая, Алонка, – милой, приятной, и все-таки довольно обычной.

Пани Эва была человеком реалистичным. И знала, что красота ничего не определяет. Определяет судьба, написанная где-то сверху… Вот ее старшая разве что синими глазами хороша. Конечно, у нее еще и густые темные волосы, и отличная белая кожа… Но, если по-честному, – высоковата, угловата и совсем не кокетлива. А парня нашла – загляденье! И умница, и красавец, и смотрит на жену, как на принцессу.

Младшая – Данка – красивая, стройная, хорошего роста. Ухажеров полно, а постоянного парня нет.

«Господи, о чем я! Она же совсем девочка, наша Данка!» – отругала себя пани Эва и переключилась на внучку.

Девочка широко зевнула, наморщила носик и, неожиданно громко, без всякого намека на недовольство, раскричалась.

Тут же проснулась Алена: встревоженная, беспокойная, суетливая. Вскочив с кровати, схватила девочку и принялась укачивать. Отцу и матери просто кивнула. Теперь, когда она стала матерью, все остальные отошли на задний план – муж, родители, сестра… Впрочем, муж на первом никогда и не был, но эта участь его вполне устраивала.

От больницы ехали минут двадцать. Молчали.

– Жалко ее, – всхлипнула пани Эва. – Измученная, слабая.

Пан Ковачов недовольно фыркнул:

– Ну хорош! А у всех остальных не так, по-другому? Два дня как родила, а ты хочешь, чтобы она танцевала? – И он с осуждением покачал головой. – Да и помощников куча! Мы, Матей, Данка! Вспомни, как мы с тобой вдвоем!..

– Не придумывай! – возразила пани Эва. – Когда родилась Алона, приехала моя мама и прожила у нас пять месяцев.

– Пять? – удивился пан Ковачов. – Всего пять месяцев? А мне казалось, пять лет.

Поморщившись, жена махнула рукой. Юмор мужа ей никогда не нравился.

– А когда родилась Данка, – вздохнула пани Эва, – тогда да, мы были одни. Но нам помогала Алона. И няня, между прочим! Няня гуляла по четыре часа, а за это время я переделывала все дела… И еще умудрялась поспать.

Она задумалась, а через пять минут спросила:

– Скажи, а ты понял, на кого похожа малышка? Мне кажется, – она замялась, – ни на кого. Алонка яркая. Матей красавчик. А девочка – бесцветная какая-то, белесая… Ни бровей, ни ресниц, ты заметил? Некрасивая девочка, – повысив голос, сказала она. – Как не нашей породы.

– Да как ты можешь? – возмутился пан Ковачов и передразнил ее: – «Не нашей породы»! Нашлась графиня! Порода у нее, видите ли! Какая порода, Эва? Ты не забыла, откуда ты родом?

Она хмыкнула, ничего не ответив.

– Ребенок как ребенок, – продолжил пан Ковачов. – Обычный хороший ребенок. Тебе и врачиха сказала: прекрасная девочка! «Не похожа»… Я смотрю, у тебя сплошные красавицы!

– Так же, как и у тебя, между прочим, – хмыкнула пани Эва и спросила: – Слушай, а Матей у Алоны был? Что-то она ничего не сказала.

– Матей в командировке, – ответил пан Ковачов, – позавчера уехал.

Жена качнула головой и усмехнулась.

– В командировке! А мог бы и не ехать в командировку! Когда жена вот-вот родит…

И, снова покачав головой, отвернулась к окну.

Да глупости все это. Красивая, некрасивая. Яркая, неяркая. Была бы здорова их кроха, а все остальное – полнейшая ерунда.

И куда ее понесло? Старость, наверное, а точнее – климакс.

* * *

Ни в какую командировку Матей не уехал. Соврал.

Соврал, потому что боялся встречи с Алоной и новым членом семьи, родившейся дочкой. Его дочкой, как он обещал. Ему казалось, что ему все равно, КТО производитель этого ребенка. Пока ребенок, невидимый и незнакомый, был в утробе матери – его