Московский вальс - Мария Метлицкая

Как потом выговаривала ей Маринка!

– Злая несчастная баба, богом и судьбой обиженная. Бросил тебя твой возлюбленный, отец ребеночка! Бросил и забыл – ни весточки, ни записки! А кто он, твой любимый? Уголовник! Сидит в тюрьме. Или как там – в камере предварительного заключения. А еще будет суд, и он, твой прекрасный возлюбленный, отправится в лагерь, на зону, к черту на рога, за тридевять земель! А ты, стерва, – шипела Маринка, – срываешь злость на хорошем человеке и настоящем друге. И, кстати, ты согласилась выйти за него замуж, забыла? Память отшибло? Стерва ты, Алена, и дрянной человек.

Потом, спустя время, когда Алена пришла в себя и вернулась в общагу, Марина попросила у подруги прощения.

– Да брось, – усмехнулась Алена. – Думаю, мне это было необходимо – знать. А перед Матеем я уже извинилась. Он человек благородный и великодушный: сказал, понимает, я была не в себе. Жаль, что ребенок страдал. А то, что страдала я – так это правильно, справедливо. За мое упрямство и нежелание видеть реальность. Так что спасибо тебе. До меня наконец дошло… Что если я буду ждать Левку, то потеряю самое главное – моего малыша. Я пришла в себя, Мариш. Ты можешь не волноваться.

Фигушки!

Бросало из огня да в полымя, и снова звучало: никаких замуж, поеду за ним, не предам…

– Куда ты поедешь? – в очередной раз отвечала Марина. – Кстати, тебе, наверное, будет интересно. Ребята были у него, Проценко и Яскин. Посылку передавали, коллективное, – Марина хмыкнула, – письмо поддержки. Смешно, правда? Ему на письмо и поддержку начхать, ты ж понимаешь! Ну и он в ответ черканул записочку: мол, спасибо, не стоит, все нормально, жду суда, настроение бодрое. Как тебе, а? Настроение у него бодрое! Клоун на арене, цирк с конями!

Марина замолчала и принялась красить ресницы.

– Это все? – не выдержала Алена. – Больше в записке ничего не было?

Марина вздохнула, отложила тушь и зеркало, посмотрела Алене в глаза.

– Было, – сказала она. – Тоже в две строчки.

– Что? – закричала Алена. – Мне, про меня?

– Про тебя, – спокойно подтвердила подруга и вновь принялась за ресницы. – Было так: «Передайте Ковачовой, чтобы уезжала домой».

Воцарилась мертвая тишина.

В окно залетела здоровенная зеленая муха. Муха кружилась по комнате, тыкалась в шкафы, стены, садилась на люстру, снова взлетала, жужжа и гудя, – гулко, монотонно.

– И все? – прошептала Алена. – Больше ничего?

– Больше ничего, – кивнула Марина, даже не взглянув на Алену. – А ты чего ожидала?

Она обернулась на Алену: та побледнела, села на край кровати и закрыла лицо руками.

– Поплачь, дорогая, – вздохнула Марина. – Поплачь и пойми, усвой, вбей себе в голову, что ты все сделала правильно. И наконец успокойся.

10

В посольстве расписали без промедления: еще бы, невесте скоро рожать.

– И где вы были все это время? – покачав головой, не удержался ехидный консул.

– Писали диплом, – сухо ответил Матей. – Уважительная причина.

В начале июня Алена защитилась. Защитилась на «отлично», получив, разумеется, красный диплом.

На шестнадцатое июня были куплены билеты на поезд: купе на двоих, вернее, на троих.

Луцка была на очередных съемках где-то у черта на рогах, в Смоленской области, и проститься с ней не удалось.

Марина собиралась навестить своих (пусть страшно неохота, но выбора не было), а уж потом выходить на работу. Повезло: сняла комнату рядом с научным институтом, где и собиралась работать. Брали выпускников Керосинки легко, да и нефтехимик – профессия будущего.

Провожали молодоженов ребята из чехословацкого землячества, Ян и Адам. Вещей с собой было так много, что растерянная Алена беспомощно разводила руками: господи боже, и откуда такое количество?

Нет, это были не шмотки, их-то как раз было мало – перед отъездом Алена все раздала.

Девочки смущенно заглядывали в двести тринадцатую, спрашивая ненужные старые вещи. Явилась и тяжелая артиллерия – Гавриловна собственной персоной. Бесцеремонно отодвинув «плюгавок», вахтерша резко толкнула дверь и заорала:

– Ален, я пришла! Ну, че? Собрала?

«Плюгавки» вздохнули и молча разошлись. Запыхавшаяся Гавриловна, расставив больные толстые ноги и беззастенчиво демонстрируя длинное бежевое трико, по-хозяйски шуровала по открытым чемоданам и сумкам.

– Ну? – вопрошала она с нажимом, доставая из раскрытого чрева чемодана очередную тряпку. – И зачем тебе это старье? Чего тащить в такую-то даль?

Словно немного брезгуя, она держала кофту или брюки двумя пальцами, не сводя глаз с замученной Алены.

Алена махала рукой:

– Забирай!

Вступать с наглой бабой в дискуссию не было сил, и плевать Алене на все эти джинсы, кофточки и майки. На все плевать. В голове стучала, колотилась и не выключалась всего одна мысль: поскорее бы уехать из этого города. Унести ноги, спасти свою душу и своего дитятю. После больницы, строго отлежав положенное время без всяких попустительств и глупостей, она понемногу приходила в себя. Даже в туалет на этаж Маринка ее не пускала: под кроватью стояло желтое эмалированное судно.

Казалось, Матей был счастлив.

Он с удовольствием варил кашу, выносил судно, стирал и менял постельное белье. Делая вид, что спит, Алена потихоньку, сквозь ресницы, поглядывала на Матея. Красивый, не поспоришь. Умное интеллигентное лицо, красивые глаза, четко вырезанные скулы и рот, красивые уши. Матей все делал красиво: красиво ел, красиво писал, вежливо разговаривал, – в общем, истинный аристократ. При этом был неприхотлив, не капризен, рад хлебу с маслом и чашке чаю.

Однажды пропал. Часа три его не было. Оказалось, стоял за свежими огурцами – длиннющими, парниковыми и совсем невкусными, и за зелеными, еще каменными, бананами.

– И что с ними делать? – со вздохом спросила Алена. – Гвозди забивать?

– Зачем гвозди, – усмехнулся Матей и, ловко обернув бананы в газету, сунул их в шкаф.

И правда: дней через пять бананы дозрели, сочась из шкафа сладким запахом. А ведь забыли и чуть не пропустили, доведя до стадии распада.

Ах, с каким удовольствием Алена поглощала бананы! Лопала и постанывала от удовольствия. А Матей сидел напротив – и так смотрел, что она отвернулась, чтобы не разреветься.

«Это и есть любовь, – поняла она вдруг. – Жалость, забота и нежность. А я принимаю все это как должное, даже не удивляясь. А что будет дальше? Как потечет наша жизнь? Говорят, если мужчина любит женщину, обязательно полюбит и ее ребенка…»

Но ведь бывает и по-другому. Порой чужой ребенок каждую минуту напоминает мужчине о сопернике – биологическом отце, которого женщина когда-то любила. И это грызет, гложет,