Московский вальс - Мария Метлицкая

Но зачем думать о плохом? Матей хороший человек, они уже столько вместе прошли… И он говорит «наш ребенок», и Алена знает наверняка: он не двуличный, да и зачем ему врать? Можно подумать, она принцесса крови и в придачу к ребенку он получит титул, дворец и сундуки с золотом. Нет, она верит ему. Он хороший, ее Матей. Ей сказочно повезло. Так повезло, что даже не бывает.

Как он сказал ей однажды? Я Всегда Буду Рядом. И она поверила ему.

Только скорее отсюда, из этого города, где все-все напоминает о том, кто предал. О том, кто не просто ненадежен – опасен для жизни.

Черная страница, белая, снова черная. Говорят, они чередуются. Но Алене казалось, что беспросветно черных страниц куда больше. Белые – легкие, воздушные, почти невидимые, – пахли балтийским ветерком и свежим бризом, они эфемерны и ненадежны… Черные – тягучие как вар, с горьким удушливым запахом, неистребимым, как предательство.

Может, она пережила свои черные дни, отстрадала, отплакала, и теперь все будет по-другому, и она будет счастлива? Они будут счастливы и спокойны, вместе, как семья…

Только в поезде Алена поняла, как устала. Не за последние дни: за все эти годы. Не от учебы и суматошной жизни в общаге. Не от зачетов и экзаменов, практик и коллоквиумов. Она устала от него. От того, кто делал ее самой счастливой – и самой несчастной. Как мало было хорошего! Как вообще было мало нежности, объятий, заветных слов! Как мало было любви…

Отрывки, обмылки, осколки. И никогда, никогда она не прощалась с ним с легким сердцем. Всегда ждала чего-то плохого.

Пожалуй, только те три дня – в странном доме у черта на рогах, в странный Новый год, – она была по-настоящему счастлива. Только три дня.

Поезд медленно выбирался из города – когда-то любимого, а теперь ненавистного. Больше она сюда не вернется. Никогда.

А Маринка приедет к ней, точнее, к ним, к чете Елинек, потому что теперь она пани Елинекова, вот так.

Поезд прибавил ходу, и за мутноватым окном замелькали леса и пролески, поля и полустанки, деревеньки и дачные поселки… Алена уснула, уронив голову на жесткую подушку.

Проснулась от запаха кофе. Не открывая глаз, сладко потянула ноздрями: к кофе прибавился запах теплого хлеба, колбасы и, кажется, сдобных булочек.

Алена потянулась и открыла глаза. Так и есть, завтрак. Неужели она проспала всю ночь и ни разу не проснулась? Не раздеваясь и не умываясь, не почистив зубы, не приняв витаминки, не пожелав мужу спокойной ночи. За окном было светло, сквозь облака настойчиво продиралось летнее солнце. Матея в купе не было.

Алена скинула одеяло, надела тапки и поспешила в уборную.

Он стоял в коридорчике у окна и смотрел на пролетающий пейзаж. Он был здесь. Ее Матей, ее муж. И она облегченно выдохнула. Подошла и прислонилась к его спине. Почувствовала, как он замер, как напряглась его спина.

– Иди умывайся, – не поворачиваясь, сказал он. – И давай завтракать, а то все остынет.

Алена кивнула и, покачиваясь, ушла в глубь коридора.

В купе, глядя в окно и попивая остывший, но все равно вкусный кофе, она впервые за долгое время испытала что-то вроде облегчения, успокоения, освобождения. Она свободна. От всей прежней жизни: института и шумных соседей общаги, магазинных очередей и неприветливой врачихи женской консультации. От косых взглядов и шепотка в спину, от сплетен, бесконечного ожидания. Она свободна от всего, что было там, в том городе, от плохого и хорошего, грустного и смешного, обидного и унизительного. От всего. Она едет домой. И она, кажется, счастлива… Нет, не так – она будет счастлива. Потому что впереди у них долгая счастливая жизнь.

* * *

И, собственно, эта жизнь началась.

Надо сказать, все – абсолютно все: ее семья, семья Матея, даже ленивая и эгоистичная сестрица Данка, – носились с ней, как курица с яйцом. Все суетились, крутились, заглядывали в глаза, вздыхали, тревожились. Пытались уговорить съесть лишний, но, по мнению мам, самый полезный кусок. Осторожно и нежно гладили Аленин живот, прислушивались, как кувыркается-переворачивается младенец, и, конечно, дружно обожали и очень-очень ждали его.

Мама ездила с ней по врачам, а папа даже выводил на вечернюю прогулку! Матей, возвращаясь с работы, обязательно приносил цветы, или огромный бордовый гранат, или невероятных размеров малину, маленькую куколку или ее любимое пирожное.

Алена возлежала как царица, сложа руки на груди и глядя в темный, с проблесками от проезжавших машин, потолок. Впрочем, машины были редко: народ рано ложился спать. И вообще здесь, в Братиславе, жизнь была совершенно другой. Тихой, спокойной, размеренной.

Алена слушала дыхание и сопение мужа, который спал чутко, тревожно, боясь задеть и нарушить покой. Но купленная родителями кровать была просторной, и Матей спал с краю, на расстоянии вытянутой руки. Алена думала о том, как и где проходили бы ее последние дни перед родами там, в Москве, если бы она осталась. И ей становилось страшно.

«Не думать, не думать, – повторяла она про себя. – Не думать и не вспоминать!»

Потому что так от этого становилось плохо, так больно и страшно, зачем она опять вспоминает, зачем? И почему это все не проходит, не отпускает, не проявляет к ней милосердия? Какое-то непрошедшее время, непроходимая боль…

Но не думать она не могла. Где сейчас Левка, в СИЗО или уже на этапе? Наверняка прошел суд и вынесен приговор, и она не знает, сколько ему присудили. Она ничего про него не знает. Да и не хочет знать! Да и откуда, собственно? Из прошлой жизни она ни с кем, кроме Маринки и Луцки, не общается. А для них эта тема табу.

А если Левка на свободе? Нашел хорошего адвоката, его вытащили из тюрьмы… Если он ищет ее? Вряд ли… Он знает, что Алена вышла замуж и уехала. Сам же написал: «пусть Ковачова уезжает». Какие унизительные, болезненные слова. Пусть Ковачова уезжает. Он распоряжается ее жизнью, он так решил. Он! Вот только это было ее решением.

Где она была бы сейчас, сложись все иначе? В его родительской квартире с нелюдимым братом и такой же странной мамашей? Или в поместье, как он шутливо называл избушку, где они встречали Новый год? Наверное, там, где же еще. Он убедил бы ее, что в тишине и на свежем воздухе, им – ей и ребенку – будет прекрасно. Он умел убеждать. Или это она сама смотрела ему