Московский вальс - Мария Метлицкая

Он повторял как мантру:

– Мне нужно время.

Сколько времени тебе нужно, храбрый Матек? Полгода, год, пять? Он не знал. Знал одно: ему страшно войти в палату к жене и взять на руки этого ребенка. Вдруг он похож на отца…

Он снял номер в гостевом доме, в дальней деревушке у подножия Карпат. Расстояние от деревушки до дома было не таким уж большим, но расстояние между ним и Алоной сейчас было огромным.

А если ребенок похож на отца и Алона, увидев это, вспомнит его и… Что «и»? Уедет в Москву? Прогонит – или разлюбит, будет просто терпеть?

«Разлюбит. Ну, рассмешил».

Матей криво усмехнулся.

Разве она говорила, что любит его? Или обещала полюбить? Не было этого. А было одно: отчаяние, стыд и унижение брошенной беременной женщины. И еще непонимание, как дальше жить. На что, где? Отец ребенка в тюрьме, она оканчивает институт, из общежития ее попросят, а денег нет. Родителям сказать правду невозможно, это их просто убьет. Вот она и согласилась, понимая, что в Москве ей не выжить. Деньги на съем квартиры, деньги на ребенка, на еду… Надо было возвращаться домой – там семья, квартира, родители.

Ужасное положение, можно сказать, кошмарное, лютому врагу не пожелаешь.

И тут подвернулся он, очень удобный жених. Жених, готовый на все, лишь бы она была рядом. Взять с чужим ребенком, смириться с ее нелюбовью, только бы они были вместе, только бы с ним, только бы, только бы…

«На что ты, Матей, подписался? Сам не понял. А сейчас, когда она родила, дошло, значит? И что дальше, что будешь делать? Скрываться в горах?

А ты трус, Матей. Хорошо замаскированный трус. И обычная сволочь. Корчил из себя благородного, а на деле – дерьмо.

Бедная, бедная Алонка! Как тебе не повезло! Один сволочь, второй… за что тебе это?

Да нет, не ври, Матей, себе хотя бы не ври. Да ты рядом с ним… Никто. Потому что было что-то в этом Цареве, было. Чувствовалось, что он другой, особенный, не такой, как все. Сила духа в нем чувствовалась, наглая и настойчивая уверенность. Бесстрашие, наплевательство, сопротивление».

Столкнувшись с Царевым взглядом – спокойным, считывающим, – любой ощущал, что он все про него знает. Даже мысли. Он моментально оценивал, и, скорее всего, не ошибался. И с ним считались. Все, от студентов до профессоров. Ему улыбались, кто заискивающе, кто – подавляя страх. Но всегда уступали дорогу.

И бабы от него млели, от юных и бестолковых первокурсниц – до хорошо поживших и все понимающих буфетчиц и педагогинь. Увидев его, подтягивались, выпрямляли спину, вытягивали шеи, одергивали жакеты. Ходили слухи, что, когда Царев был первокурсником, в него влюбилась молоденькая лаборантка, недавно вышедшая замуж. Лаборантка влюбилась, развелась с хорошим мужем, ушла из его квартиры, сняла койку у какого-то деда и была счастлива. А когда Царь бросил ее, пыталась покончить с собой. Слава богу, откачали, да и вены по счастливому незнанию она порезала неправильно. Но сколько было разговоров, сколько сплетен!

«А ведь его, этого чертова урода, никто в лицо не обвинил! Боялись – или считали, что ни при чем?»

Почему его нежной и тихой Алоне попался именно он – этот жулик, фарца, простолюдин? Какая была в нем сила, какое притяжение? Ответов у Матея не было, да и вопросы были риторические. Ни перенимать, ни подражать, ни разгадывать магические секреты Матей не собирался. Да разве это возможно?

Слышал однажды – не про Царя, нет, – просто в троллейбусе болтали две женщины.

– От него так мужиком пахнет! – громко шептала одна. – Не пахнет: несет! С ног сшибает, понимаешь?

Вторая вздохнула и покачала головой, в голосе послышалось разочарование:

– А со мной такого никогда не было…

– Бедная, – посочувствовала первая. – Не повезло…

– А может, наоборот? – грустно пошутила вторая. – Вон как ты страдаешь!

Матей напряг слух и чуть наклонился, чтобы услышать ответ.

– Ни на миг, ни на секунду не пожалела! – страстно прошептала первая. – О чем ты, какие страдания по сравнению со всем остальным?

Троллейбус остановился, открылись двери, а Матей все стоял и думал, что это значит – по сравнению со всем остальным? Тогда он остановку свою чуть не проехал: рванул к выходу, соскочил с верхней ступеньки, чуть не грохнулся.

На улице выдохнул и рассмеялся: вот же придурок! Слушает каких-то теток, расстроился, что не расслышал, смешно. Совсем голову снесло от любви. От любви к его неповторимой Алоне, которая здесь стала Аленой.

Матей прошелся по молодому, недавно высаженному парку (скорее даже леску), сорвал большую красную сыроежку. Понюхал ее, размял в руке хрустящую полую ножку, глубоко вдохнул и выдохнул. Посмотрел на темнеющее небо, на котором постепенно, одна за другой, загорались мелкие алмазные звезды, и пошел к отелю. Все, хватит прятаться. Да и смысл? От себя все равно не уйдешь, а он не подонок. Может быть, трус, но точно не сволочь.

И вообще, не нужно откладывать казнь.

Господи, какой же он идиот! Какую казнь, при чем тут казнь? У него радость – родилась дочь! Его Алона родила дочь, и у них все нормально! Он примет эту девочку, полюбит и станет ей самым лучшим отцом. Потому что главное – счастье и спокойствие любимой. А для этого он сделает все.

* * *

Матей еле прорвался в больницу, куда его не хотели пускать: еще бы, время посещений давно закончилось.

– Ужин прошел, все готовятся ко сну. В общем, пан, приходите завтра.

Девушка, терпеливо объяснявшая прописные истины, уступать не собиралась и начинала терять терпение.

Уж как он ни уговаривал ее, как ни увещевал, как ни умолял, она была непоколебима. Молодая, неопытная… Пожилая бы точно пустила. Но не устраивать же скандал!

Матей вышел из холла больницы, сел на лавочку и закурил. Курил он крайне редко, в минуты сильных душевных волнений. Домой идти не хотелось, но становилось прохладно, и он поднял воротник куртки.

Дверь открылась, и на улицу вышла немолодая полная женщина в белом халате. Она села рядом, достала пачку сигарет и зажигалку, смачно закурила и посмотрела на Матея.

– Чего сидишь? – поинтересовалась она. – Сторожем устроился?

Ему вдруг стало смешно, и он объяснил свою ситуацию.

Женщина докурила, бросила окурок в урну и со вздохом сказала:

– Ну, пойдем, молодой папаша. Провожу тебя до палаты, полюбуешься на своих. Только недолго, слышишь? Мне тебя еще вывести надо. А