Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

лицо, но с такой нежной и холеной кожей, словно он только что вышел от массажиста. И это так не увязывалось одно с другим, что раздражало ее и подмывало спросить: «Чем это нежишь свою кожу?»

В самом деле холил он свое лицо или же эта нежность кожи у него от природы, как у всех рыжих? Комары на него должны липнуть, как мухи на мед. И волдыри от укусов на таком лице заметнее. Это она знала. Самой ей повезло: родилась смуглой. По семейному преданию в роду у нее есть даже восточная кровь — прабабка была не то узбечка, не то калмычка. Пока она это все думала, Карпунин продолжал говорить — он немного гнусавил, заметила она — и смотрел ей в лицо открыто и прямо. Глаза у него светлые, чуточку кошачьи, с рыжими крапинками по голубому. В общем, красивые глаза — большие и ясные.

Тогда она не подозревала, как возненавидит вскоре эти красивые глаза и холеное мужицкое лицо. Случайно услышанную о себе фразу простила ему. Обычная мальчишеская бравада. Правда, для мальчишки Карпунин староват — ему уже под тридцать. В свое время Зина точно определила: «Теперь мужают к сорока. А некоторые вообще не успевают возмужать: ходят в мальчиках, бравируют — и сразу в пенсионеры».

7

Сибирскую тайгу Дора представляла себе другой. Неужели этот вот чахлый лес, наполовину мертвый, и мерзлое болото под ногами и есть тайга, про которую столько говорят? Она, правда, еще до выезда в поле, читая старые отчеты, могла бы усвоить, что мест более унылых, чем те, где ей предстояло работать, отыскать трудно, — нагорье в зоне вечной мерзлоты. Еще в поезде ее поразила скудность природы, которая окружала дорогу: печальное небо, редколесые сопки, никому не нужные обширные мари с окостенелыми и нагими деревьями. Но Дора усвоила уже давно — человеческое сердце способно полюбить и судорожно привязаться даже и к такой пустынной и неосвоенной земле. Знала, что после будет вспоминать эти пустынные мари с щемящей тоскою. Оттого и смотрела на них с пристрастием.

Но даже и здесь природа бывала кое-где щедрой. На таликах по южным склонам, где солнце прогревало почву, вместо обреченных, убогих лиственниц вырастали мачтовые сосны. Но все равно, и самые богатые здешние урочища по густоте и разнообразию леса не выдерживали сравнения с любым подмосковным бором.

Им с Владькою случалось целиком весь маршрут идти посреди угнетенных лиственниц, раскиданных так редко, что тени в лесу почти не было. Земля под ягелем лежала, точно под снегом. Его алюминиевый блеск слепил глаза. Мох был сухой и хрупкий, вспыхивал от одной искры и горел с яростным шипением и треском, как порох. А в десяти сантиметрах под ягелем лежал нерастаявший лед и мерзлотная вода.

Но чаще им приходилось одолевать каменистые склоны в стланике. Такие маршруты изматывали больше всего.

* * *

От вершины сопки начинался снежник. Наст показался надежным, и они решили скатиться по нему вниз. Не один раз уже делали так. Снежная поверхность была неровной, ноздреватой, вытаины источили ее вдоль и поперек. Дора притормаживала, бороздя молотком по шершавому насту, ледяные иглы царапали и больно жгли руки. Она развивала уже опасную скорость — внизу, где кончался снежник, была глыбовая россыпь. Дора с маху вонзила молоток в оледенелый слой — наст проломился под нею, и она ухнула в снежную глубину, в холодную влажную пыль. Владька с разгону наехал ей на загорбок. Освобожденные от тяжести снега стланиковые ветки распрямились — Владька и Дора очутились в ловушке. Стланик поднимался выше человеческого роста. Выбраться наверх из хвойного плена, из тугих и гибких веток они не смогли — кромка наста обрушилась, едва они пытались выползти на нее. Добрых полтораста метров лезли напролом по снегу и стланику, который, будто в сказке, вставал перед ними из сугроба. Это чертово растение приспособилось зимовать под снегом. Каждый метр они брали приступом. Мерзли и потели одновременно. Измотались так, что, когда выбрались, целый час отдыхали, ни рукой, ни ногой не хотелось шевелить.

Поднялись на другую сопку. Дора описала обнажение, положила в сумку дневник, а вставать, идти дальше не хотелось: им предстояло спуститься в верховье пади и взобраться на противоположный склон. Туда и смотреть жутко — сплошной стланик.

— Дора Онисимовна, посидите здесь. Я сбегаю с прибором и камней принесу. Вы потом опишите. А то лето пройдет, я ничему не научусь. Минька давно по компасу сам ходит.

— Компас я тебе доверяю — веди.

— Не то. Минька один ходит.

— Как это один?!

Но Владька уже сообразил, что сболтнул лишнее.

— Я не знаю… Может, он сам придумал.

— Вот как, — Дора обо всем догадалась. — Анатолий Владимирович отпускает рабочего одного, а маршрут описывает по образцам, какие ему Минька приносит?

— Я ничего такого не говорил.

— Хорошо, Владик, я не выдам тебя, — успокоила она его. — Но понимаешь: мало того, что это обман, это еще и подлость — отпускать одного… человека. — Она чуть было не брякнула «мальчишку», но во время спохватилась — могла обидеть Владика: он еще младше Миньки.

Дора решила не впутывать в это дело ребят. Карпунин, наверное, предупреждал Миньку, чтобы тот помалкивал.

Из маршрута они с Владиком вернулись раньше второй пары. Дора вытащила из вьючника бинокль — он лежал там без употребления, она и позабыла о нем, — нарочно повесила на шею и села у костра. Вскоре появился Карпунин с Минькой. Она придирчиво оглядела коллектора. Теперь ей понятно было, отчего у него вид свежее, чем у напарника, хотя Минька моложе. Вначале она думала: Карпунина выручает закалка, он не первый сезон работает в Сибири. Вот как он работает! Посиживает возле дымокура, пока Минька ломится по стланику. Мальчишке небось лестно такое доверие.

— Анатолий Владимирович, — позвала Дора.

Карпунин подошел. Бодрый вид коллектора еще больше озлил ее.

— Вы даже не устали сегодня, — сдерживая себя, сказала она.

Карпунин не заподозрил подвоха.

— Привычка, — скромно объяснил он, присаживаясь на валежину. По своему обыкновению протянул ладони к огню.

— Что-то не видела я вас сегодня в конце маршрута — одного Миньку, — сказала