Полночный поезд - Мэтт Хейг

– Ну и фантазия у тебя, Уилбур, честное слово! С чего вдруг Южный Кенсингтон? Мы понятия не имеем, что будет дальше.

– Я, если честно, имею. И не хочу этого.

Ее глаза засияли от счастья и воспоминания.

– Что? – спросил он.

– Ты не изменился.

– С каких пор?

– С тех самых, как мы впервые встретились на Глоссоп-роуд. Помнишь? Как предупредил меня об осколках. Ты остался тем же мальчишкой. И это прекрасно. Я не хочу потерять его.

Его взгляд затуманился.

– Нет. Я здесь.

Он посмотрел на нее. Он подумал о том, какой она человек сейчас и какой женщиной ей предстояло стать. Он любил ее всем сердцем на протяжении всей жизни. Несмотря на все прожитые испытания и все предстоящие неприятности, горести и радости. И он понял то, что должен был знать всегда. Это она. Она – суть всего.

– Да, – сказала она. – Я вижу его.

После ужина они пошли обратно в отель длинной дорогой, по лабиринтам улиц и переулков, сворачивая не туда и оказываясь на крошечных площадях.

– Я скучаю по Даги. Скучаю по нему каждый день, – он произнес это вслух не для того, чтобы расстроить ее, а чтобы показать им обоим, что он что-то признает, что он не может отмахнуться от этого.

– Знаю, дорогой. Тебе больше не нужно притворяться.

Он вспомнил ее слова. Те, что она написала в том письме. Иногда нужно позволить сердцу разбиться, чтобы жить дальше.

Они прошлись еще немного.

– Как же чудесно, правда, Уилбур?

Он был счастлив. Но это счастье отличалось от того, что он знал раньше. Теперь оно казалось менее хрупким, словно могло пережить любые перипетии. Как стойкий цветок, который все равно будет цвести каждый год.

– Да! Да, правда. Жизнь чудесна. Ты чудесна. Венеция чудесна… Шеффилд чудесен.

Мэгги посмотрела на него с нежностью.

– Ты такой дурашка. Говоришь, как Чарли, когда он в трипе!

– Чарли Эпплвуд чудесен, – продолжил Уил-бур. – И Клодетт Кэмпбелл тоже чудесна. Жду не дождусь побывать на их свадьбе. И на этот раз ни за что не пропущу.

– Что? Они поженятся?

– Да! Хотя сами еще не знают, – он помолчал с минуту, а затем снова заговорил, от чего Мэгги засмеялась. – Дорин Тейлор чудесна… И прекрасный старик Виктор Уиллоус – ну тот, с которым я иногда болтаю в парке Эндклифф, – он чудесный… Еда в Италии чудесная… Картины моей жены чудесные… Чтение книг чудесно… – он задумался. – Я буду и дальше читать, – твердо сказал он.

– Я и не говорила, что ты забросишь книги.

– Знаю. Просто говорю. У меня всегда будет время на чтение. И на тебя, – он вспомнил телефонный разговор накануне собственной смерти, свидетелем которого стал. – Вот они. Старые добрые времена. Мы проживаем их сейчас. Не всегда будет легко, но однажды мы оглянемся и поймем, что это именно они. Поэтому я постараюсь провести их так… с ностальгией к настоящему.

Мэгги улыбнулась и почувствовала еле уловимую перемену, словно исчезло едва заметное беспокойство, и настал штиль.

Скрипка

К полуночи они наконец достигли бескрайних просторов Сан-Марко, освещенной со всех сторон уличными фонарями; центр площади был залит золотым светом, а колокол базилики отбрасывал свои танцующие отзвуки до самых звезд.

Уилбур гадал, не достиг ли он вершины человеческих эмоций, переживая то, что он чувствовал прямо здесь и сейчас, в центре Венеции в 1974 году.

– Мэгги, пообещай, что скажешь мне, если я начну терять себя такого. Вот такого, как сейчас. И проследи, чтобы я ни за что не уволил беднягу Чарли.

– Зачем тебе увольнять Чарли? Он – гений. И любит тебя.

– Знаю, знаю. Но в будущем всякое возможно, – и он подумал еще кое о чем. – А мама… я знаю, что с ней не всегда легко. Но ты права, мне нужно быть помягче. Наверное, следует приглашать ее к нам по воскресеньям. Чаще, а не от случая к случаю.

Мэгги улыбнулась и сжала его руку.

– Ну, ко мне она хорошо относится. Так что ничего не имею против.

И Уилбур кивнул, словно впервые осознал это.

– Она и правда хорошо к тебе относится. Да.

Всего в нескольких шагах от них возле кафе «Флориан» уличный музыкант играл на скрипке Верди. Уилбур и Мэгги подошли сзади к небольшой ночной толпе, окружившей его. Мэгги сделала фото, улыбнулась и прижалась к плечу Уилбура.

– Ты не переживаешь? – спросила она. – Что отказываешься от огромных денег?

– Нет, – ответил Уилбур.

– А если станешь жалеть?

– Не стану. Обещаю.

– Ты не знаешь будущего.

И она была права. Конечно, одно будущее он знал. Но эта была лишь версия из числа бесконечной мультивселенной. Теперь же он направлялся в иное будущее. В другую вариацию мира. В ней, как и во всех остальных, будут и боль, и счастье. Но он не собирался убегать от них.

Он улыбнулся, потому что нашел для нее ответ.

– Единственный способ узнать – это прожить.

– Чья это цитата?

– Той, кто еще даже не родилась.

Она рассмеялась, почувствовав себя влюбленной по уши в него.

– Давай просто жить, – сказал он, и тут ему в голову пришла другая мысль. Или, может, та же самая мысль, только чуть шире. Он вспомнил, как видел себя более взрослого, устало всматривающегося в графики. – Тепло. Мы в Венеции. Только что выпили чудесного белого вина и отведали блюда, о которых раньше не слышали. А теперь слушаем скрипку.

– Так и есть. Это почти так же хорошо, как скамейка в Эндклиффе.

– Почти.

– Почти.

Он нашел в кармане монету в сто лир, подошел ближе и с радостью кинул ее в футляр для скрипки.

– Grazie mille, – сказал музыкант.

Было приятно выразить ему свое уважение. Прикоснуться к чуду окружающего мира. Он никогда не перестанет быть таким, решил он, а монета как раз упала лицевой стороной вверх.

– Итак, – спросил он ее, когда музыка стихла, – какие планы на завтра?

– Не знаю, – ответила она, и голос ее был спокойным, как благодатное ночное небо над ними. – Давай просто импровизировать.

Они взялись за руки и пошли к отелю. И пока они шли, Уилбур ощущал истинную природу времени. Нити жизни переплетались между собой – прошлое, настоящее и будущее, – сохраняя все, что когда-либо происходило, таким же свежим и реальным, как и все, что произойдет потом.

– Да, – тихо сказал он, словно только что услышал мудрейшую из философских мыслей. Ту, которой можно руководствоваться до конца дней. – Давай просто импровизировать.