Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

не зря: на самой крутизне лопнул канат из крученой проволоки, стягивающий оглоблю с передней осью телеги. Без него телега становится неуправляемой, так как телегу несет в сторону целой стяжки. И если в этот момент Назир сидел бы наверху в коляске мотоцикла, то неуправляемый воз понесло бы под откос. И лошадь, и телега свалились бы вниз, перевернулись, ударились об деревья. Назира бы подмяла коляска, и вряд ли бы он выжил…

А могучий Габдинур чудом смог удержать лошадь, не дав возу сойти с дороги и перевернуться. Остановив телегу и застопорив ее ход, Габдинур распряг лошадь и смог ликвидировать повреждение. Так он спас жизнь подростка Назира.

Назир с Наргизой поставили палатку в конце улицы у тропинки, по которой раньше их семья и сельчане ходили за водой. Тропинка к кустарникам, меж которых протекала речка, уже почти заросла, а от досок, которыми была выложена дорожка в заболоченной части кустарников, не осталось и следа. Эти удобные мостки были устроены жителями улочки под руководством его отца как депутата сельского совета.

На улочке, где они жили, не осталось ни одного жилого дома. По ней прошел пожар, уничтоживший все остатки строений, лишь тут и там торчали обгоревшие столбы от ворот да разворошенные фундаменты. В конце же улицы был цел сруб от дома их соседки, тети Хадисы. Ель в их дворе тогда сильно обгорела, и ее спилили на дрова. Единственный еще жилой домик находился в конце большой улицы, не тронутой пожаром, в нем обитал последний житель деревни, Айса бабай.

Как-то Айса бабай вышел из-за кустарников со стороны речки, неся на спине мешок, набитый какой-то травой. Остановился у их палатки и еле слышным, скрипучим голосом спросил: не видели они его бычка? Его вид был уже совершенно жалким: на плечах старая, выцветшая, грязная, без пуговиц парадная форма дембеля, засаленная рубашка непонятного цвета, латаные-перелатаные штаны. Нахлобученная на голову шляпа бесформенна и смешна. Лицо в глубоких морщинах напоминало сморщенную грушу. Мохнатые когда-то брови совсем поседели и истончились, живые и искристые глаза совсем потухли, уменьшились, белки покраснели.

Назир поздоровался и представился, мол, он сын Ислама, и бычка его они не видели. Однако тот, видимо, так и не понял, кто он такой; что-то промычал и, разговаривая сам с собой, побрел к своему домику.

Назир с Наргизой долго стояли на месте семейного дома, заросшего сорной травой. От ели остался лишь пенек, а от дома – фундамент из плоских камней. От всех строений двора сохранился лишь сруб бани – завалившийся на один бок, заросший крапивой и коноплей, с провалившейся крышей.

– С этой баней связаны мои самые теплые воспоминания, – начал рассказывать Назир. – Каждую весну я болел воспалением легких. Меня месяцами лечили в Зигазинской больнице и каждый раз думали, что я уже не выживу. После этого лечения я подолгу не мог сидеть – настолько была исколота моя задница. Когда мне было пять лет, бабушка Зухра стала брать меня с собой в эту баню. Пока я лежал на полке, бабушка в белой исподней распаривала березовый веник. Затем, напустив горячего пара, читая молитвы и приговаривая, начинала меня парить веником, гладить и массировать мое худое, ослабшее тело. И мне это так нравились, что, когда она говорила: «Не возьму его сегодня с собой в баню, сама хочу хорошо попариться», я, поняв, что остаюсь без бани, первым прибегал туда и, раздевшись, уже сидел на полке. Она войдет, увидит меня в темном углу, поворчит, посмеется и – что она может поделать? – начинает и меня парить и мыть. Вот так она, приучив меня к бане, закалила, вылечила от воспаления легких, больше я им не болел и на всю жизнь полюбил баню.

И еще такой был случай, связанный с этой баней. Осенний темный дождливый вечер. Папа с мамой собрались вдвоем в баню и наказали сестрам – не отпускать Назира к ним, так как Назир с ними тоже любил париться. Они ушли, а сестры, увлекшись своими делами, не заметили, как он молча оделся, вышел и с улицы закрыл дверь на щеколду – чтобы его не хватились и не догнали. В полной темноте сам дошел до бани. Дальше мама рассказывала – только они, раздевшись, приготовились мыться, как тихонько открывается дверь, и в щель заглядывает его сверкающий в темноте глаз…

Глядя на начало своей улочки и пойменную поляну, Назир вспомнил и следующее. Улочка находилась на возвышении, и ее с пойменной поляной соединял склон горки, заросший крапивой. Была глубокая осень, в субботний день сплошной стеной лил холодный дождь, а ночью ударил мороз. И этот склон, и пойменная поляна превратились в сплошной настоящий каток. Крапива на склоне под тяжестью заледеневших капель упала и мягко прогибалась под полозьями саней, на которых они катались. В воскресный день вся детвора деревни, свободная от учебы, целый день каталась на этом чудо-катке. Слой льда на крапиве и на траве поляны был настолько крепким и гладким, что дети докатывались почти до самой речки. Было очень весело и интересно.

На следующий день, когда папа, сестры и брат ушли в школу, Назир решил один пойти на эту горку и опять всласть покататься, но мама сказала, что за ночь на улице потеплело, идет дождь, все растаяло, и не отпускала его. На что он поднял такой рев, что мама махнула рукой, помогла одеться, и он, довольный, вышел во двор, прихватив санки, прошел за ворота. А там его встретило месиво растаявшей грязи и лужи. Но он упорно зашагал по ним в валенках, таща по этой жиже сани, ему казалось, если дойдет до горки, то там все так же будет каток. Но не смог сделать и пяти шагов – валенки вязли, прилипали, санки зарылись в эту кашу и никак не хотели привычно скользить. Но Назир был настолько капризным, что, обливаясь слезами, все пытался пробиться к горке, пока валенки, тяжело облепленные комьями грязи, не сползи с его ног. Мальчик стоял в луже в одних носках и голосил на всю улицу…

И еще одно совсем грустное воспоминание посетило здесь Назира… Когда ему было пять лет, родители переехали в Ботай. Это обескуражило их всех, особенно противился Назир – как это, думал он, жить без любимой улочки, большой уютной поляны с березой-качелями, без своих друзей-соседей. Когда они уже жили в деревне Ботай, осенью мама решила его взять с собой в Худайбердино на копку картофеля: они посадили его весной, пока