Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

пропускали занятия, – затем, приложив массу усилий, выполнили и защитили дипломные работы. Завершив учебу, получили долгожданные дипломы. Назира оставили преподавать на родном факультете, Наргизу направили учителем изобразительного искусства в самую образцовую среднюю школу номер четыре имени Ленина, с самым строгим руководством.

К этому времени в стране происходили большие перемены. Умер Брежнев, и им, родившимся при Хрущеве, казалось, что рушится устоявшийся порядок. Затем подряд сменили друг друга несколько генсеков. Из-за нестабильной обстановки в стране в армию стали призывать и тех, кому раньше по медицинским показаниям была дана отсрочка. Несмотря на варикозное расширение вен на ногах, призвали и Назира.

По давней традиции, на проводах Назира в армию Забира взяла кусок хлеба и попросила Назира его откусить со словами:

– Этот кусок хлеба, уже засохший, будет ждать твоего возвращения из армии. Я его сохраню. Приедешь и съешь его полностью.

После проводов Наргиза утром ушла в школу на работу, а Назир, отведя дочку в детский сад, куда он ее пристроил, договорившись с заведующей, что будет для них бесплатно выполнять все художественно-оформительские работы, дошел пешком до военкомата. Оттуда призывников в обед доставили в аэропорт, и они полетели в Москву.

С тяжелым сердцем Назир оставил Наргизу – снова беременную, с дочкой на руках. Они пробыли в разлуке неполный год, но он стал для них настоящим испытанием.

Наргиза, оставшись одна, рано утром кое-как будила капризную дочь, плачущую и сопротивляющуюся, отводила в садик. С трудом раздев ее и оторвав от себя, бежала в школу. Отработав две смены, опять бегом в садик – там не любили, когда в группе допоздна оставался ребенок, и очень злились на нее. Но она никак не могла забирать девочку раньше, так как традиционно уроки рисования ставили в расписание последними. Если дочь начинала болеть и она уходила на больничный, ею были недовольны в школе. Но в самые трудные моменты выручала ее Забира. Жила неделями с ними, присматривая за внучкой. Сестры поддерживали материально, в пору всеобщего дефицита доставали продукты.

Когда погрузнел и округлился живот, Наргизе стало еще тяжелее. Эти бесконечные пробежки от дома до садика, от садика до школы и обратно давались с большим трудом. Вдобавок ко всему ей каждый день было нужно писать планы-конспекты, рисовать наглядные пособия, проводить открытые уроки. Но все эти трудности приучили ее к железной дисциплине: не дай бог опоздать хоть на минуту на урок и не дай бог не подготовиться.

Назир почти каждый день писал письма и, редко получая ответы, очень обижался. Не понимал, что ей просто некогда вести переписку. Когда однажды письма от жены не было слишком долго, он из переговорной позвонил в приемную директора школы и попросил пригласить Наргизу. Она взяла трубку и каким-то холодным и чужим голосом сказала:

– Ты больше не пиши письма на старый адрес, я позже тебе все объясню…

И положила трубку…

Что он только не передумал за это время, что же там случилось, пока не пришло от нее письмо. Назира писала, что наконец оценили ее труд в школе и дали ей однокомнатную квартиру. И что в это время она занималась переездом, обустраивалась и не могла писать. До этого они жили в том же общежитии института, только в блоке, где проживали преподаватели.

Постепенно при поддержке сестер и мамы Наргиза окончательно обжилась в квартире на четвертом этаже дома напротив железнодорожного вокзала. Из окна кухни просматривалась вся привокзальная площадь. Однажды, когда они с мамой пили чай, Наргиза увидела женщину, кое-как ковыляющую через эту площадь. Она опиралась на палочку, и по ее неровной походке было видно, насколько трудно ей дается каждый шаг. На фоне огромной площади среди большой суетящейся толпы она выглядела одинокой букашкой, часто останавливалась, и какой-то ее поворот головы, едва уловимое движение, фасон шляпки и манера ее надевать показались Наргизе знакомыми. Она пригляделась и поняла: да это же Зара женге.

Еще до их с Назиром свадьбы Мурат, помучившись с женой больше двух десятков лет, когда ни один день не обходился без ссор, все же нашел в себе силы расстаться с ней. До этого несколько раз кандидатура Мурата рассматривалась для назначения директором всего рудоуправления, но каждый раз препоной становились жалобы Зары в партком, написанные ею из-за ревности и учиняемых ею же скандалов. Она всю жизнь прожила, заботясь об удобствах лишь для самой себя, любимой, и теперь жила одна, всеми забытая и никому не нужная. Нервные срывы и одиночество привели к болезням.

При виде такой беспомощности у Наргизы сжалось сердце. Пусть Зара не любила их, пусть иногда открыто издевалась, считала себя выше их, но она же родня – жена самого старшего брата, и во всей их жизни она имела свое место, пусть не совсем приглядное, но все же… Наргиза приникла к окну, еще раз убедившись, что это она, сказала маме:

– Там… Там Зара женге, посмотри в окно, она кое-как идет, можно, я ее позову на чай, она же совсем одна осталась!

– Зачем ты спрашиваешь, конечно, можно.

Боясь потерять Зару из вида, Наргиза выбежала в домашних тапочках, все же догнала ее, окликнув, обняла. Удивленная Зара выглядела совсем маленькой и тщедушной, вся ее демоническая женская привлекательность исчезла без следа: скулы сильно выпирали, взгляд потускнел, хищнические черты носа сгладились, лицо покрывала мелкая сетка морщин.

– Ой, это ты, «педагог»! – вспомнив детское прозвище Наргизы, воскликнула она. – Ты как это здесь у вокзала оказалась в одном халатике да тапочках, от поезда отстала?

– Да нет, мы здесь теперь живем. Сидели с мамой на кухне, болтали, и я увидела тебя. Пойдем к нам чаю попьем?

Услышав слово «мама», Зара немного дернула головой, задумалась и сказала:

– Нет, спасибо, не сегодня, не сейчас. Иду по делам, оформляю нужные документы. Давай завтра зайду.

С тех пор она стала частым гостем в их доме.

В это время Назир служил художником политотдела дивизии в подмосковном городке. Всю службу провел в мастерской. Как и положено художнику, рисовал плакаты, писал лозунги, оформлял стенды. Часто ездил в командировки по воинским частям дивизии, оформляя ленинские комнаты. Почти еженедельно ездил в Москву за художественными материалами или по другим поручениям офицеров отдела. Выполнив задание, весь оставшийся день проводил в выставочных залах, в галереях и музеях. Вдоль и поперек объездил всю Москву. И когда в письмах писал Наргизе, где он был и каких художников посмотрел, она в шутку злилась, мол, не в армии он служит, а путешествует. К концу