Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

– Во всех бедах последних лет виноваты вы – коммунисты!

И не увидел он, что для Елены Федоровны его такое заявление было шоком: как один из ее лучших учеников может говорить такое?!

Как не верили они бабушке Зухре, когда она говорила, что красные – плохо одетые и вооруженные, голодные – их обижали и насильно забирали все припасы, а белые, наоборот, – в ладном обмундировании и сытые – помогали им, покупали продукты за деньги, они с ней спорили и смеялись, мол, бабушка совсем безграмотная, не читала книг по истории и потому все путает. Они-то искренне верили в обратное: красные – первые помощники и спасители простых людей. Так и здесь, начитавшись излияний освободившейся из-под цензуры прессы, Назир смело спорил со своей учительницей. Она слабо сопротивлялась, нехотя парировала, и было видно, что ей обидно за занятую им позицию:

– Но мы-то, рядовые коммунисты, по-настоящему верили, что мы строим справедливое общество, и все свои силы в это и вкладывали. А что хорошего сейчас? Производства закрываются, работы простым людям не стало, они спиваются. Все, о чем мы мечтали все трудные послевоенные годы, для чего работали в поте лица, все насмарку?

– Значит, не тем мы тогда все занимались! Для этого и затеяна эта перестройка, чтобы все организовать по-новому! Ведь все держалось только на честном слове, пришла конкуренция, рынок, и вот все лопнуло! И теперь на месте не выдержавших испытаний производств вырастут новые – разумно построенные! – все горячился Назир.

– Выходит, все было напрасно? Как же так? Столько жертв принес народ ради построения социализма, и неплохо же жили…

Не почувствовал тогда он, что перешел все границы, что очень обидел ее, но горяч был, молод. Но с другой стороны – он же тоже в свое время верил во все это.

– Мы в институте пять лет учили основы научного коммунизма, я был дисциплинированным комсомольцем. Но я полностью разочаровался во всем, когда после развала Союза распустили партию и все это восприняли как должное, никто не воспротивился. Никто не встал на ее защиту. Значит, верность идеям партии была только на словах? И самое главное – самые ярые коммунисты и комсомольцы, стоявшие у руля, воспользовались этим, забрали в свои руки лакомые кусочки производств и богатства страны и сами обогатились, забыв о том, что были призваны служить народу. Куда же делась их идейность? Значит, все было формальным, не настоящим? И самым обидным было то, что немедленно во всех библиотеках списали все труды классиков марксизма-ленинизма, над которыми часами корпели мы – все студенты страны. Многотомники, эти пэсэсы, никому уже не нужные, валялись везде, как атрибуты павшей власти. И куда же подевалась вся эта вдалбливаемая полвека «прочная идейная основа строителя коммунизма»? Похоронили все в один день.

Сейчас-то он понимал, что нужно было все сделать по-другому. Не вырывать всю власть у коммунистов и втаптывать их в грязь, а, воспользовавшись всей мощью этого аппарата, строить новую экономику.

Эх, не знали, не понимали они тогда, что же безвозвратно теряют… Так браво начавшаяся перестройка обернулась для всех сплошными потерями. Конец его радужным ожиданиям положил именно развал Родины. Они, дружно жившие в Казахстане народы, почувствовали себя преданными, брошенными. Другие деньги, другая символика, другое государство и граница – с пограничниками и таможенниками… Да и жизнь стала совсем другой – исчезли из магазинов привычные продукты, все по талонам, из-за разрыва экономических связей начались перебои с электроэнергией, с обеспечением города теплом. В квартирах зимой стоял холод, да еще свет веерно отключали, давали только через каждые два часа, а иногда света не было и по полдня.

Когда Назир уже стал деканом факультета, у института не хватало денег для оплаты электричества и тепла. Пришлось на два месяца отпустить студентов, из батарей слили воду и во всех корпусах отключили свет. Все это аукнулось в летнее время – они судорожно наверстывали пропущенные программные материалы, из-за сдвига графика обучения одновременно вышли на летнюю сессию все пять курсов заочников, и также им пришлось принимать защиту дипломных работ сразу у более чем ста двадцати выпускников. Ранее в республике осуществился переход от пятилетнего обучения на четырехлетнее, и как раз в тот год защищался и последний выпуск с пятилетним, и первый выпуск с четырехлетним обучением. Вот такая работа досталась ему как декану – все это нужно было организовывать, регулировать и разруливать. Работали с утра до вечера…

А тогда Елена Федоровна так и ушла, не согласная с его доводами, видимо, с тяжелой душой, с обидой. Больше они не встречались, умерла она в городе у сына, там и похоронена. И просить прощения уже было не у кого, и осталась в душе эта боль, чувство вины перед ней. Но ее слова – ябеде первый кнут – он запомнил всю жизнь.

Так, в армии после положенного карантина Назир проходил собеседование в штабе дивизии у майора особого отдела Бондаренко. Его брали на службу художником в политотдел, и часто он сталкивался с секретными документами. Располагающая обстановка, приятный разговор, расспросы о семье, родителях, все шаблонные вопросы на благонадежность. Когда прошлись по всем пунктам анкеты, майор, откинувшись в кресле, закурил, предложил и ему сигарету и заговорил подкупающе, доверительно:

– Вот ты прошел карантин, месяц оттарабанил в обычной части, сейчас тебя привлекают на службу по специальности, и это здорово. Если я не найду никаких погрешностей в твоей биографии, то подпишу тебе допуск в этот отдел штаба. Но скажи, пожалуйста, – все ли было гладко в части до этого? То есть не обижали ли командиры, сержанты, «деды»? Ведь ты же взрослый человек, с образованием и должен понимать, что таким людям не место в Советской армии, помоги нам их выявить.

– Ничего такого не было.

– Точно? В армии еще хватает самодуров, не таись, расскажи, ничего не бойся.

– Я же жив-здоров, никто мне ничего плохого не сделал. Были, конечно, небольшие стычки, но это несущественно. А так все хорошо.

Еще долго, пристально и ласково глядя ему в глаза, майор Бондаренко выпытывал о нарушителях устава, но Назир помнил: ябеде первый кнут.

– Ладно, хорошо. Я пошлю запросы по инстанциям и, если ответы будут положительными, подпишу тебе допуск. Но ты все-таки подумай и повспоминай, двери моего кабинета всегда открыты. И если будешь служить здесь, то держи уши востро и чуть что – заходи ко мне.

И вот после дембеля как-то, будучи в командировке