Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

еще и не думали про переезд. Новость о предстоящей поездке Назир воспринял с восторгом – ведь он вернется в родную деревню. Полдороги они прошли пешком, затем их кто-то догнал на лошади и к вечеру довез до места. Ночевать остановились у бывшей соседки, тети Хамиды, весь вечер Назим носился со своим ровесником Ринатом по их излюбленным местам.

Утром похолодало, заморосил мелкий противный дождь. Тетя Хамида и другие соседки решили помочь маме с копкой картошки, и дома никого не оставалось. Назима отправили в их бывший дом, где жила уже другая семья. Он не знал, что собирался там увидеть, но шел с волнением и с большим желанием. Но то, что он там увидел, повергло в шок. Стены, пол, окна, печь были те же – родные, но стоял совершенно чужой запах, везде в беспорядке лежали чужие вещи. Да еще совсем враждебно его встретили дети хозяев. Его раздели и завели в большую комнату, где все было не своим, каким-то убогим и угрюмым.

Сначала он думал, что дети привычно начнут знакомиться, предлагать вместе поиграть, но они, как дикари, выглядывали из первой комнаты, шептались меж собой и, скорчив ему рожу, убегали и во все горло хохотали. Не выдержал он всего этого и, одевшись, вышел в огород к маме. Но мама его не поняла, сказала, что сын промокнет и замерзнет и чтоб он шел обратно в дом. Он не смог преодолеть себя – там все чужое – и вышел на улицу. Почему-то не захотел сесть на их излюбленную скамейку у палисадника, а уселся на мокрую от дождя скамью у дома тети Хамиды. Слезы текли у него из глаз. Улица, поляна, береза-качели, дорожка к стене хребта Зильмердак – все было прежним, но только их дом стал совсем-совсем чужим. Не выглянет из окна бабушка Зухра, не выедет из ворот на своем мотоцикле отец, не позовет в родной и любимый дом мама на вкусный ужин…

На третий день жизни в палатке и работы над пейзажными этюдами продукты почти закончились, и Назир повел Наргизу к горе Сатра, где, насколько он помнил, росли грибы. Там, на окраине покоса стояла одна причудливо изогнувшаяся береза – прямой, мощный ствол на высоте человеческого роста изгибался дугой книзу, потом снова устремлялся вверх, его изгиб напоминал серп. Эта береза была памятна тем, что на ее стволе дядя Заят еще совсем юношей вырезал свои инициалы – ШЗФ. И буквы, уже оплывшие защитной, взбугрившиеся коростой, все еще отчетливо прочитывались. Глядя на это, Назир испытывал двоякие чувства – это сделано родным человеком, которого давно уже нет. Этого ствола касались его руки, он стоял на этом месте. Но тут же вспоминались слова бабушки Зухры: «Никогда не пишите свое имя на деревьях, на камнях, есть примета – у того, кто это сделает, будет короткою жизнь…» И как не поверишь этой примете?

На этой горе они на самом деле нарезали огромных и чистеньких груздей и вечером в котелке сварили суп с остатками мелкой картошки. Обильно полив сметаной, они съели его, и показалось, что вкуснее до этого ничего и не пробовали. В это время над длинной поляной взошла огромная луна, осветив их пристанище с палаткой и костром, и этот последний вечер в его родной деревне для влюбленных был самым романтичным.

На следующий день за ними приехал отец. Они разобрали палатку, сложили вещи и, кое-как пристроив еще сырые этюды, уселись – она в коляску, он позади отца. Думали, что едут домой. Но папа свернул влево и поехал мимо кладбища по дороге к сельсоветским покосам. Назир не сразу понял, куда это он направился. Но когда, переехав Зилим, отец остановил мотоцикл, Назир сообразил, где они оказались. На возвышении в конце большой покосной поляны в сторону Зильмердака, среди густых и высоких зарослей крапивы и иван-чая еще виднелись дубовые столбы от ворот кордона. Отец заглушил мотоцикл, молча и долго смотрел на этот холмик с остатками барака. Потом сказал им:

– Здесь должно быть много лесной клубники, поешьте ее, погуляйте. Скоро вернусь.

Больше часа его не было. Видимо, увлекли отца тропинки детства. Хоть и заросли они, но он помнил все. А может, и чувствовал, что больше никогда сюда не вернется…

Запомнился еще один случай во дворе дома. Назир с отцом привезли ветки березы для веников. Бабушка Зухра, ей тогда было восемьдесят три года, сидя на крылечке, что-то приговаривая про себя, напевая песни, начала вязать веники – это было ее любимым занятием. К ней присоединилась и Наргиза. Назир же крепче связывал готовые веники и топором обрубал торцы. Видя, что невестка не совсем правильно их складывает, бабушка стала ненавязчиво ее учить:

– Смотри, килен, – с одной стороны ветки листочки светлые, с другой – темные. Вот и нужно подбирать и складывать веточки друг к дружке так, чтобы светлые были к светлому или темные к темному. И тогда веник получится гибким, как один пласт, не будет топорщиться и разваливаться.

Назир смотрел на эту идиллическую картину и радовался. Бабушка к ним отнеслась с большим теплом и участием и, как и прежде, продолжала баловать его – подзывала к себе и, усадив рядом, незаметно совала деньги – то пятьдесят, а то и все сто рублей, которые она заработала, заменяя муллу на похоронах и поминках. На его слабое сопротивление заговорщически шептала: «Ты еще студент, тебе надо, никому не показывай…»

Наргиза всегда говорила, мол, очень жалеет, что у нее не было бабушки, и вот теперь появилась. Только с ней она разговаривала на башкирском, который быстро освоила. С бабушкой она не могла себе позволить говорить на русском. Как-то папа услышал их долгий диалог и за чаем шутя стал выговаривать:

– Килен-то наша хорошо говорит на башкирском. Слышал я ваш разговор с моей мамой. А почему с нами-то так не разговариваешь?

С тех пор, зная, что она хорошо понимает язык, стали при ней говорить на башкирском, что намного сблизило ее с семьей.

6

Тем временем их семейная и студенческая жизнь шла своим чередом. Романтика ни к чему не обязывающих, вдохновляющих свиданий сменилась буднями нелегкого быта.

В детском садике они прожили почти год, но ежедневные обязанности сторожа мешали учебе и семейной жизни, и потому сестра Закия, в то время работавшая заведующей детским садом в пригородном поселке, устроила им маленькую комнату с торца рабочего барака, где условия жизни были очень и очень суровыми – далеко от города,