Калиостро, властелин времени. Энтони Уайлдинг - Рафаэль Сабатини

– Для вас? – Принц ошеломленно выпучил глаза. Однако у него нашелся ответ на этот фантастический вопрос. – Видит Бог, – патетически всхлипнул он, – нет ничего такого, что бы я не сделал для вас.

Калиостро подошел к нему и мягко улыбнулся.

– Я попрошу у вас совсем немногое. Насколько мне известно, вы великими трудами раздобыли в Англии свидетельства, говорящие о том, что я сидел там в тюрьме. Вашей целью было возбудить недоверие вашего дяди ко мне, и помешать сопровождать его в Париж. По причине людского невежества и злобы великим пророкам случалось претерпевать заключение, а некоторые из них даже лишались жизни. Меня лично это разоблачение ничуть не пугает. Но другие, те, кому я помогаю и служу, могут пострадать, если, поддавшись предубеждениям, отступят от меня.

Я предлагаю вам следующее. Вы как благородный человек поклянетесь честью уничтожить имеющиеся у вас свидетельства и никогда не упоминать о них, а я, со своей стороны, верну назад время до того момента, когда то, что произошло, окажется в будущем и, следовательно, его не обязательно будет совершать. Вы готовы поклясться, месье?

В его голосе звучала такая уверенность, что даже саддукейский ум месье де Гемене дрогнул. Однако он попытался сохранить здравомыслие.

– То, что вы предлагаете, невозможно.

– Хотите проверить? Это ваша единственная надежда.

– Хорошо, я поклянусь, поклянусь! – в отчаянии вскричал месье де Гемене.

Он произнес страшные слова клятвы, которую продиктовал Калиостро, а затем чувства словно покинули его, что он приписал напряжению от всего пережитого. Когда его голова прояснилась, он со всей ясностью вдруг увидел, что сидит, как и прежде, в библиотеке, в высоком кресле, закинув нога на ногу.

Секунду он не мог понять, как и зачем попал сюда. Его мысли путались. Затем он с кристальной ясностью вспомнил о том, что произошло, и его глаза расширились от ужаса. Он огляделся и увидел Калиостро, который все так же стоял, широко расставив ноги, у камина и загораживал собой циферблат севрских часов.

– Итак, месье? Итак? – загадочно-спокойное, как у будды Амитабха на лотосе, выражение лица Калиостро привело месье де Гемене в сильнейшее возбуждение. – Делайте же то, что надо сделать.

– Все уже сделано, – последовал громогласный ответ.

– Сделано? Неужели?

Калиостро устало пожал плечами:

– Неизмерима глупость человеческая. Вы ожидали неких материальных действий? Однако все делается напряжением воли, усилием духа. Взгляните на свои руки.

Принц повиновался. Ни на его руках, белых и чистых, ни на его безукоризненных манжетах не было ни малейших следов крови. Он поднял недоуменные глаза на Калиостро, и тот ответил на немой вопрос, пульсировавший в них.

– Я выполнил все, что обещал, месье де Гемене. Мы вернулись во времени.

Он шагнул в сторону, так, чтобы можно было увидеть голубой с золотом циферблат севрских часов, которые в тот же миг начали бить десять – ровно столько, сколько пробили перед тем, как де Гемене встал с кресла и направился к своему дяде.

Суеверный, никогда не испытанный ранее ужас объял все существо принца. Его сердце стучало, казалось, в самом горле, трудно стало дышать. Что за силы были только что явлены здесь, какова их природа? А затем оживший скептицизм заставил его вновь похолодеть от страха. Не водят ли его за нос? Руки можно вытереть, часы – перевести. Но мертвеца невозможно воскресить к жизни, и в кабинете за дверцей должен был лежать его дядя с раскроенным черепом.

Словно отвечая на его мысли, граф Калиостро подошел к двери, ведущей в кабинет, открыл ее и произнес:

– Думаю, ваше высокопреосвященство, месье де Гемене избавился от заблуждений, которые испытывал по отношению ко мне.

В кабинете послышалось шуршание шелковых одежд, и взору ошарашенного принца предстала высокая красивая фигура кардинала. Его высокопреосвященство, как обычно сдержанный и приветливый, с чистым лбом и спокойным взглядом, удовлетворенно улыбался.

– Я знал, что вас нетрудно будет убедить, Шарль, и я рад этому. Во всех важных вопросах родственники должны держаться вместе, – его тонкая рука дружески легла на плечо Калиостро. – Вы вскоре убедитесь, Шарль, что его превосходительство граф Калиостро – архивраг мошенничества и заблуждений. Верьте ему, как верю я, и вы от этого только выиграете.

– Думаю, у него есть тому доказательства, – тихо произнес Калиостро.

Месье де Гемене ничего не ответил. Он тяжело дышал и постоянно спрашивал себя, было ли все это сном или каким-то непостижимым чудом? Затем, когда его дядя шагнул в библиотеку, он вспомнил о должной почтительности по отношению к августейшей особе и, пошатываясь, словно пьяный, поднялся на ноги.

Много лет спустя в тюрьме крепости Сан-Лео, куда инквизиция упрятала Калиостро, обвинив в колдовстве, эта история была рассказана молодому доминиканцу, который пытался наставить узника на путь истинный.

– Если задуматься о том, – так закончил свое повествование Калиостро, – что все увиденное, услышанное и ощущаемое месье де Гемене существовало только в моем сознании и подчинялось моей воле, разве не уместно задаться вопросом: что, в конце концов, есть объективная истина?

Алхимическое яйцо

Гнев графа Калиостро был совершенно недостоин человека, который, познав тайны природы от микрокосма до макрокосма и помня о предыдущих аватарах, должен был сохранять философское спокойствие в любых ситуациях.

В присутствии графини Серафины, утонченной и прекрасной, он на родном итальянском высказывал свое возмущение немецким врачом Фридрихом Антоном Месмером.

– Этот скорпион! Этот слизняк! Эта личинка! Его разглагольствования о банках и магнитных полях и тому подобных эмпирических уловках, с помощью которых он облапошивает доверчивых дураков и истеричных женщин, бездоказательны и смехотворны. Животный магнетизм! Cospetto[7]! Только животные мозги поверят в такое. Египетские адепты, в исследовании загадок природы заглядывавшие в такие глубины, о существовании которых даже не подозревают нынешние так называемые люди науки, сказали бы этому шарлатану…

– Алессандро! – перебила его графиня. – Кроме нас тут никого…

Граф Калиостро, среднего роста, крепко сложенный, запнулся на полуслове и выпрямился. Густые черные брови сомкнулись вместе чуть выше его удивительно пронзительных глаз – ужасных, как уверяли многие, испытавшие на себе их завораживающую силу. Но уже в следующую секунду он примирительно пожал плечами и улыбнулся в ответ на ее ироничное замечание.

– Ах, per Bacco![8] Стоит ли распаляться из-за этого презренного гомункулуса. Пусть не верит в то, что я обладаю философским камнем, пусть потешается надо мной. Тем сильнее будет его разочарование, когда он узрит триумф моего возвышенного искусства и тем более очевидным для всех окажется его невежество.

– Однако будь