Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

На его глазах в лесу появилась лучковка — лёгкий и удобный на вид инструмент. Однако не сразу нашла она у лесорубов признание. Прокопий Иванович и сам вначале отнёсся к ней с недоверием. Лишь пример передовиков, в совершенстве овладевших пилой и дававших небывалую доселе выработку, сделал своё дело: лучковку не только признали, но и полюбили. На смену ей пришла электропила. Случилось это всего три года назад, и Прокопий Иванович хорошо помнил, как неохотно расставались люди с привычной лучковкой. В первое время, бывало, идёт такой электропильщик на пасеку и непременно лучковку с собой прихватит — дескать, на всякий случай, мало ли что… А попробуй-ка сейчас отнять у него электропилу и прежний инструмент дать — откажется наотрез. Ещё обидится, пожалуй: «Вы это что же, мол, на старинку хотите дело повернуть?».

Лесные делянки быстро и разительно меняли свой облик. Новая техника потребовала и новых форм организации труда. Прокопий Иванович не мог не заметить, что мелкие бригады уже не оправдывают себя, однако поточный метод, внедрённый на лесопункте ещё ранней осенью, почему-то не обрадовал и не воодушевил старого мастера. А ведь, казалось, ему ли было не радоваться, видя, как оживает таёжная глушь, как стремительно идёт в гору лесное производство, которому Прокопий Иванович отдал чуть ли не половину своей рабочей жизни. Нет, он не против техники. Он помнит время, когда Снежный десять тысяч кубометров в год давал, а сейчас для него и сто тысяч не предел. Технорук лесопункта Пелевин как-то сказал, что поточный метод позволяет раза в полтора увеличить выработку, если как следует его освоить. Освоить! В этом-то всё и дело… Взять хотя бы того же Панкратова. Они вместе начинали вводить поточный метод, вместе терпели неудачи, буквально на ходу перестраивая всю работу мастерских участков на современный лад. И вот постепенно дело у Панкратова наладилось, а Прокопий Иванович, несмотря на все усилия, всё ещё не сумел выйти из прорыва. Видать, трудней было ему, ещё до войны окончившему краткосрочные курсы мастеров, подчинить себе, как он выражался, новую технологию, без которой немыслим поток. Оттого-то и не принёс Зотову поточный метод особой радости, что он ещё осенью ощутил свою неподготовленность к руководству работой в новых условиях. Чувство неуверенности, смутное и подсознательное вначале, преследовало его теперь на каждом шагу. Никому не высказывал старый мастер своего недовольства собой, тянулся изо всех сил, даже порой вновь оживал, надеясь, что со временем сумеет выправиться и обрести ту уверенность в работе, которая никогда не оставляла его прежде.

«Небось, привыкну, не хуже других поведу дело, — утешал он себя в такие минуты. — Раньше ведь тоже не очень было легко, а привыкал же».

Скрывал Зотов свои думы и от жены, женщины тихой и покладистой, чуткой к малейшей перемене в настроении мужа. За долгую совместную жизнь Евдокия Максимовна привыкла во всём подчиняться Прокопию Ивановичу, когда же он стал мастером и знатным человеком на лесопункте, её уважение к нему ещё больше возросло; вместе с тем ревниво следила она за работой других мастеров; зная от соседок и знакомых лесорубов всё, что происходило на той или иной делянке, в удобную минуту подавала Прокопию Ивановичу нужный совет. И хотя Зотов ни разу открыто не признал её правоты, он любил иногда потолковать с женой о своей работе, особенно когда всё шло ладно, и удивлялся в душе её осведомлённости. Впрочем, часто её любознательность приводила к семейным ссорам, после которых в доме надолго прекращались всякие разговоры.

В этот раз ссоры никакой не было, но Прокопий Иванович уже вторую неделю ходил мрачный, не поднимая на жену глаз даже за обеденным столом. Она долго и тщетно порывалась заговорить с ним и, наконец, решилась.

Однажды, подав Прокопию Ивановичу ужин, Евдокия Максимовна не отошла, по обыкновению, к печке, а присела к столу поближе и, подперев щёку рукой, щуря добрые, чуть влажные глаза, сказала:

— Что ж это с тобой стало нынче, Прокопий?.. Виду не показываешь, а чувствую, что ты не спокоен. Уж не заболел ли?

— Это ещё что? — мрачно взглянув на неё, буркнул Зотов. — Сроду не болел, а тут… Ишь, что выдумала!

— Таишь ты от меня что-то. Сказал бы, может, полегчало бы, — мягко, но настойчиво продолжала Евдокия Максимовна.

— Да ты лекарь, что ли? Ничего я не таю, не лезь с пустяками. Поесть спокойно не даст.

— Я тебе не мешаю, Прокопий, не кипятись понапрасну, — с укором произнесла она. — Может по работе что неладно? Люди говорят — с планом у тебя худо. Совестно, небось, оттого и злишься на всех, а?

— Люди! — вспыхнул Прокопий Иванович, бросив на скатерть ложку. — Много они понимают! Бывало ли у меня такое, чтоб я план провалил! Сезон только начался, а ты уж каркаешь… Набралась разных слухов и туда же… — Он хотел ещё сказать что-то обидное, но, вдруг сбавив тон, ворчливо докончил: — Со стола убери. Газету развернуть негде.

Евдокия Максимовна медленно поднялась, собрала посуду.

— Может, ты отдохнул бы, отпуск бы тебе взять, полечиться. Зима вся впереди, успеешь наработаться.

— Замолчишь ты или нет? — вздрагивая, крикнул Прокопий Иванович. — И так тошно, а тут и дома житья не стало… Отдохнул бы! Без тебя я, что ли, не знаю, когда мне отдыхать? Советчица какая выискалась! Без бабьего ума разберусь, что к чему…

Евдокия Максимовна не проронила больше ни слова. Знать не во-время начала она разговор… Управившись с посудой, она не присела, как обычно, к столу с недовязанным чулком, а сразу же залезла на печь и там тихонько всплакнула. Не обида, а жалость к своему старику выжала из её глаз эти слёзы.

Прокопий Иванович с полчаса сидел над развёрнутой газетой, не видя строчек. Где-то под сердцем остренько и знакомо покалывало, и Прокопий Иванович машинально прижал это место ладонью, чтобы унять боль. Затем тяжело встал, прошёлся по просторной горнице, заметив на скамейке кисет, закурил.

«Ишь, ты, об отпуске заговорила, — бросив взгляд на печь, подумал он уже без раздражения. — Послушаешь её, так хоть и вовсе на покой отправляйся. Дескать, пора уж, пусть другие вместо меня план выполняют. Ишь, ты!.. — с горькой усмешкой повторил Прокопий Иванович и вдруг возмущённо потряс в воздухе загрубелым крючковатым пальцем. — Нет! Не об отдыхе надо думать! А если уж негоден стал, пускай само начальство меня прогонит. Сам я отказаться от должности не могу. Не могу — и всё. Двадцать лет в передовиках ходил, а сейчас — на попятный? Шалишь, брат. Сил у меня ещё