Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

меня и остались лицами пицундского променада (на ней и на мне были одинакового фасона босоножки а-ля грек питерского производства (я свои, из черных кожаных ремешков, купила в кронштадтском Доме быта, у нее были белые и размера на четыре больше). Утром А. С. ходил купаться в роскошном красно-малиновом халате (как обложка у авантовского Мартынова) на голое темно-смуглое тельце, на голове – черная курчавая шевелюра (Максимка, негритенок).

Гришка колебался уходить – не уходить (с вечера Ермаковой мы ушли вместе), я не стала дожидаться, пока он определится, пошла одеваться, потому что особой радости толкаться в подвале не испытывала. Ряшенцев был, как всегда, красив и приветлив. Волгин – большой и вальяжный, в сущности, малознакомый (из приятных воспоминаний – лишь коктебельский берег. Волгин и тогда уже был монументальный красавец, псориаз его не портил). «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты»[36].

У раздевалки топтался Рейн, он заметно устал. Но в общих чертах выглядел неплохо. Мы вместе вышли на Новый Арбат, он поймал машину, быстро сторговался. Мы расцеловались, и он уехал. Обещал прийти и забрать свою рубашку, которая лежит у нас третий год. Поинтересовался только Виноненом.

18.04.08, пятница

Друг Ильи художник Женя Корж (Владивосток) попросил взять пару его работ, забытых в челюскинском Доме творчества, и прислать ему.

Сели на Павлово-Посадскую электричку в 10:31. Ф. бесплатно, мне за 72 рубля туда и обратно. Погода не прогулочная. Доехали до Челюскинской быстро, минут за тридцать пять. В черте Москвы – новые неузнаваемые платформы, газоны, низкие кусты выстрижены кокардой ЖД, вполне стильно. Новые электрички, короткие, но бегает и старье – длинной колбасой. В вагонах – все то же: коробейники, цыганчата, крохотные, с гармошками. Поют о сиротстве и о любви-разлуке. Я несколько раз чуть не всплакнула.

Дом творчества художников… Лучше не вспоминать. Фасад – как после бомбежки, газон у главного входа усыпан обломками рам, мебели, стекла. Навстречу попался мо́лодец с не единожды битой рожей. В данную минуту она не была свежебитой, но прежние шрамы и неровности отчетливо просматривались. И это не были последствия несчастного случая, но – образа жизни. Двери оклеены угрожающими надписями, последними предупреждениями: «Кошек не впускать», «По коридорам первого этажа лицам, не имеющим там мастерских, не ходить, штраф 500 рублей». Кто будет взимать штрафы?.. Еле нашелся директор. Гардеробщица привела, сначала сказала, что он на субботнике. Где тот субботник, чему он посвящен? Директор с виду – типичный художник, таковым он, скорей всего, и является. Отдал нам «Тятя-Яму» и «Золотой Рог» – и еще поблагодарил, что забрали. Полотна Коржа оказались 55×85, в тяжелых рамах. Довезли благополучно. Глаз – не оторвать, снимать с подрамников и скатывать в трубки – рука не поднимется… Владик – у меня, стоит у стены. Курилы – у Ф., на старом холодильнике. Хожу и любуюсь.

Вечером – сборище в ЦДЛ, вечер Соколова. И вечер Ермаковой. Ермакова звала, но сил уже нет.

19.04.08, суббота

Проснулась в шесть. В ушах – беруши, что от надвигающейся стройки за окном не спасает. Что-то долбят, сверлят и возят металлические трубы. Почитала «Облака выбирают анапест», новую книгу Кушнера. Много чего узнала о нем и его настроениях. Марину Тарасову, которая «воспринимает жизнь как мистерию», осилить не удалось. Она вышла в издательстве «Водолей Publishers», 2008. Называется «Шиповник красный между строк», пять с четвертью листов, в твердом переплете. По качеству оформления у меня есть претензии к обоим томикам, но оставлю их при себе.

03.08.08

Ф. поехал к Геннадию (Фролову).

Утром он пытался привлечь соседа Сашу, но номер не прошел.

Я позвонила Чухонцевым (Ф. уехал чинить компьютер, я маялась). Они – в Переделкине. Садились завтракать (в пятом часу дня). Иринушка готовила гренки.

Чух[онцев] сказал, что рука у нее заживает, но медленно. Пенсию назначили в две тысячи рублей. Они шокированы.

Неожиданно Олег заговорил о моей книжке. Подбирал слова, волновался. Сказал, что вообще никогда подряд стихи не читает, а тут прочел сразу. Сказал, что у меня лиризм проскваживает даже сюжетные стихи. Меня признал акварелисткой (Ф. пишет маслом). Сетовал, что ничего не сказал о «Поблажке», когда я у них была на Тишинке.

Это впервые за наше тридцатилетнее знакомство он говорил мне обо мне. И волновался. Я – тоже.

В прошлый вторник зашел Рейн. Был, по-видимому, в Литинституте, потом в «Прогресс-Плеяде» (пообщался с Романовым, который расспрашивал его о Ракове (?). Потом добрался до нас. Был в одном пиджаке, в голубой рубахе и голубых джинсах. Поправился, чуток распрямился, свежевымыт и свежевыбрит, белоголов и чернобров.

В процессе выпивания водки я расспрашивала его о сыне Бродского и о Марине Басмановой. Она на самом деле – Марианна, но я это не от Рейна знаю, а по мимоходом брошенной ремарке Льва Лосева. Ф. был радушен и предупредителен, но я заметила, что к Рейну он охладел. Были паузы в разговоре и проч. Но внешне все гладко и пристойно. Я выдала Рейну его коричневую рубаху, провисевшую в шкафу три года. Ф. подарил «Ком» (книга И. Ф.). О моей «Поблажке» не было сказано ни слова (кто бы ждал?), но Рейн не был бы Рейном, если бы не попытался выйти из положения (книгу, естественно, не читал, но вспомнил о ней, когда увидел меня): «Я, – говорит, – наткнулся на твою старую подборку в “Дружбе”, она мне понравилась. Это там, где венок из сельдерея». «И нам сплетут венок из лавра или из свежего сельдерея» – это Гораций в переводе Пастернака, а вовсе не я (эпиграф к стихотворению «Переделкино»). Я свою тему не развивала.

19.10.08, воскресенье

Все, что я в последние дни читаю и перечитываю, так или иначе связано с октябрем. М. б., это объяснимо тем, что меня все сильнее охватывает страх по приближении даты 10 октября (день смерти сына). Страх страха, ужас растворения в страхах 10 октября. Страшусь боли, страшусь провалиться в еще неизвестную мне яму (ее наличие я ощущаю всей кожей).

Происходят события. Одно событие перечеркивает другое, но, отдаленные от сегодняшнего дня, они, перечеркнутые, погружаются в память, плавают там, как суверенные острова. Я не считаю течение моей жизни абсурдным. Жизнь, конечно, течет, не сговариваясь со мной. Но я не такая уж неуправляемая щепка, несущаяся по течению. Что-то из своей жизни удалось соорудить. Кажется, что еще немного, – и получится нечто цельное, потому что ненужные детали отбрасывались на всем протяжении сознательного существования. Но то, что в моей жизни было между десятью часами утра 10 октября 1964-го