Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

дуры из Вл-ка под названием «Фаликов»: «Страшный, как колдун или сын ведьмы, тщедушный, как мальчик. Глаза большие, черные. Родился в нашем доме. Потом влюбился в москвичку и уехал». Чушь. Там еще отчим плевался со второго этажа. Это батя-аккуратист, царство ему небесное…

12.12.08, пятница

Поднялась в половине седьмого. У Ф. еще тихо. Решила навести порядок в дневнике – завязла на воспоминаниях, вызванных чтением европейской хроники. До чего же я мало знаю о Пруссии, а ведь те детские впечатления не раз отзывались в моих стихах. Собственно, и стихи начались именно из ощущения, что я попала в «книжную страну»: мама работала в библиотеке с готическими потолками и витражами. Чтобы сесть за стол, я подкладывала на сиденье два огромных тома с потертыми кожаными переплетами. Шрифт был замысловатый, красные прописные буквы, чужие литеры. На этих книгах я в основном сидела. Читала «Трех мушкетеров» и альманах «Круглый год» (1948 г.), учила к елке:

Стоит домишко пряничный, изюмом разукрашенный,

блестит при свете месяца окно из леденца.

На башенку зубчатую петух посажен сахарный,

собачка шоколадная гуляет у крыльца.

Под горкой возле домика бегут ручьи молочные,

течет под ивой сладкая река из киселя.

Коврижки да подсолнухи висят на каждом дереве,

цветочками из патоки пестреют все поля.

Живут в хоромах пряничных людишки небывалые –

старик Орех Орехович в скорлупке золотой

и внучка ненаглядная по прозвищу Миндалинка,

беляночка и скромница с косичкою льняной…

Самое удивительное, что «шедевр» этот прочно застрял у меня в памяти. Никто не объяснил мне тогда, что надо бы запомнить и автора. Мама за моим чтением не следила. Читать я училась без нее, у бабки с дедом. Цензура появилась позже, когда она увидела меня с «Декамероном» в руках. А до той поры я не вызывала у нее подозрений, хотя за мной уже числился побег на принадлежащем отцовской санчасти «студере», крытом видавшим виды брезентом. Стремилась я в зоопарк. «Студебекер» притормозил у ограды, по обе стороны которой суетился стихийный рынок. Я дождалась, пока кузов опустеет, выбралась из-под скамьи, которую загромождали сложенные носилки и костыли, спрыгнула на затоптанную траву и отправилась искать счастья. Зоопарк я нашла, даже подружилась со служительницей, которой помогала носить воду из торчащего в кирпичной кладке водопроводного крана недалеко от входа. Я не могла поднять больше четверти ведра, поэтому бочка возле клеток с отсутствующими обитателями наполнялась медленно… Уже не помню, тогда или в питерском зоопарке за год до этого у меня произошла история со львом. Подходя к львятнику, я увидела, что огромный лев стоит, прислонившись задом к прутьям клетки, а его длинный хвост с кисточкой на конце выгнулся дугой и торчит наружу. Я устроилась прямо под львиным хвостом и глянула вверх. И тут из львиных недр хлынул мутно-желтый поток и обдал меня с головы до ног. Помню, как подбежал ко мне папа, и брызги львиной мочи попали на белоснежный, туго натянутый чехол его форменной фуражки.

17.12.08, среда

Около девяти мы зашевелились, невыспавшиеся. Вставать не хотелось. Вчера на ночь глядя я отказалась от Бергмана (по «Культуре», неожиданно вернувшейся) – навалилась утомленность.

Вечером (вчерашним) листала «Московскую музу». Вера Маркова родилась в 1907 году.

Ф. меня озадачил: «К кому ты хорошо относишься?»

Большинство женских стихов меня раздражают разными вещами. Жеманство, излишнее пристрастие к физиологии, самозванство, напыщенность. И многое другое.

Читала я 48-й выпуск «Алконоста». И что? Тиматков, Лесин, Чемоданов. У Константинова – «Поэт» в цикле «Уральские сказки». По этому циклу судить о Константинове нельзя. Женские же стихи ушли в песок.

Какой вывод? Быть поэтом женщине – нелепость? А мужчине – лепость? Просто по статистике среди мужчин поэтов больше, чем среди женщин. Кстати, несколько дней назад я впервые в жизни увидела мужчину-арфиста (на экране, естественно). Мужик за арфой – лепость? Статистика ничего не даст. Поэтов не могут быть табуны. Но в хор годятся многие. Мужской хор, женский хор, хор мальчиков. Хор мальчиков предпочтительнее, чем хор девочек. Девичий голос только к старости может измениться. И то не всегда. Моя бабка и в старости говорила высоким, пронзительным молодым голосом с разнообразными интонациями. А ведь всю жизнь курила. И на моей памяти – не лучший табак. Лучшего просто не было. Мундштуки тоже были простые. Спица закопченная – для чистки… И не одна рюмка коньяка, а чаще водки (даже «сучка́»). А голос – девичий!

С девичьим и женским голосом все вроде бы понятно. Мальчишки поют, как ангелы. Когда начинаются стихи, ангельский голос уже ломается.

И все-таки – кого я люблю?

Впервые влюбилась в 1961 году в Цветаеву (была голубая книжечка, возможно худлитовская, с фотографией молодой Цветаевой в клетчатом платье). Книжку эту Ф. зачем-то подарил стоматологу своей сестры.

…Кажется, я начала ощущать свой возраст: память увеличилась в объеме, но зато в ней утонули островки, которые прежде плавали независимо, очень отчетливые. Словом, первая влюбленность отодвинулась, осталось любопытство, почтительность, привычка время от времени о ней думать, читать все, что попадется, о ней. Ее перечитывать малыми порциями (так и с Буниным, но у него меня интересуют по-настоящему стихи – и только стихи).

Стихи, в которые в 17 лет влюбилась, помню наизусть: «Никто ничего не отнял…», «Было дружбой…», «Мне кажется, что вы…», «Моим стихам…», «Ты запрокидываешь голову…», «Идешь, на меня похожий…», «Настанет день – печальный, говорят…», «Над городом, покинутым Петром…», «Москва! Какой огромный…», «Красною кистью…», «Сегодня ночью я одна в ночи…», «Вот опять окно…», «Имя твое – птица в руке…», «У меня в Москве купола горят…», «Не отстать тебе. Я – острожник…», «Я тебя отвоюю у всех земель…», «Кабы нас с тобой – да судьба свела…», «Мировое началось во мгле кочевье…», «Не самозванка – я пришла домой…», «Полюбил богатый – бедную…», «Как правая и левая рука…», «Стихи растут, как звезды и как розы…», «Я счастлива жить образцово и просто…», «Мой путь не лежит мимо дома твоего…», «На бренность бедную мою…», «Писала я на аспидной доске…», «И что тому костер постылый…», «Вчера еще в глаза глядел…», «Сивилла: выжжена, сивилла: ствол…», «Попытка ревности…».

Вот столько набралось. Почти все, если сильно напрячься, могу воспроизвести наизусть, хотя, наверное, буду путаться в строчках. Не уверена, что все они из той, в голубом коленкоре, книжки с фотографией в клетчатом платье. Что-то могло потом незаметно запомниться. Память была хорошая, то, что задело, запоминалось с первого чтения.

Помню, как потрясли меня «Поэма Горы» и «Поэма Конца».