Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

и 14 часами 26 июля 2002 года, ни в предыдущую, ни в последующую часть жизни не вписывается. Не должно было быть этой автономии. Я заботилась об оправдании своей жизни, пыталась понять, действительно ли у меня есть призвание. Призвание = оправдание жизни. И вот теперь само по себе существует «призвание», а никакого оправдания нет и в помине.

Корней Чуковский умер 28 октября 1969 года. За восемь дней до кончины написал письмо академику М. П. Алексееву по поводу «Онегина на чужбине». «Онегина на чужбине» прочла сегодня на заре (со сном творится полное безобразие, связано это с состоянием моих глаз и десен, а я ничего не предпринимаю, чтобы хотя бы по возможности избавить себя от, мягко говоря, дискомфорта).

Незаконченный опус этот опубликован еще в 1988 году в сборнике переводческих статей К. И. «Высокое искусство», но мне попался только сейчас, когда я перечитываю Набокова. Искала в шкафу «Дар» – и наткнулась на К. И., которого все было недосуг перелистать, не вписывался он в распорядок моего чтения. И вот надо же, по «странному сближению», вписался.

Весь комментарий Набокова к «Е. О.» и есть демонстрация логики «странных сближений», без которой нельзя плыть в океане литературы мировой, получится лишь беспомощное барахтанье. К. И., если бы дописал «Онегина на чужбине», отделил бы зерна от плевел. Наука наукой. Но ее на замок не закроешь, захотел Набоков – и вторгся.

29.10.08, среда

1698 мг, 2309692 знака, 129 с.[37] Таков на сегодня объем текста моих тетрадок, занесенный в комп.

Чего это стоит как рукопись, я не знаю. Когда я справлюсь со всеми тетрадями – тоже не знаю, там много ненужного (наблюдения за приемом лекарств, борьба за выживание – с походами на рынки в погоне за дешевыми продуктами и секонд-хендом). М. б., я не права. М. б., надо все оставить. Но для кого? М. б., просто перечитать… Иннокентий Анненский: «Кроме подневольного участия в жизни, каждый из нас имеет с нею, жизнью, лично свое, чисто мечтательное общение»[38]. Будем считать, что мои тетради фиксируют «подневольное участие в жизни». А мое «мечтательное общение» – это мои стихи. М. б., они даже вышли за эти рамки «мечтательного общения».

Действительно, лучше вернуться к Иннокентию Федоровичу, к «изнанке поэзии». Поэзия – она и с изнанки поэзия. Перечитываю «Отражения» и ощущаю, как отодвинулся XIX век.

Ф. читает Диму Быкова. Об Окуджаве. У которого был старший брат, сумасшедший. Дед Булат тоже был того… И Б. Ш. очень боялся сбрендить… Кто ж не боится?

01.11.08, суббота

Наталья Громова оказалась уроженкой Приморского края, 1959 года рождения, дочь военного. За год до ее рождения моего отца перевели во Владивосток. Работает в музее Цветаевой. У нее есть книга о елабужской колонии писателей. Эти сведения Ф. добыл в интернете по моей просьбе. Это не Белкина или Л. К. Она не свидетель. Она – музейный работник. Возможно, у нее нет писательских амбиций.

Вчера были в «Плеяде». Пан не появился (заболела жена). Нам выдано по пять тысяч. Татьяна и Ира унюхали мои духи и выразили восхищение. Ф. был польщен.

Зачем-то прихватил к нам оказавшегося там Рейна, купил бутылку водки. Я накрыла стол на кухне, потому что кормила классика супом, за хромым журнальным столиком Ф. непременно вышел бы конфуз. Рейн сказал: «Мы с тобой на кухне посидим». Ф., глядя на поллитровку: «Сладко пахнет белый керосин…»

Из сообщенного Рейном: «Я всегда думал, что я чистокровный еврей, но, как оказалось, во время войн с Наполеоном некий Теодор из Нидерландов женился в Польше на еврейке. По словам моих голландских родственников, я происхожу от него. Они – землевладельцы. Надя была там в командировке, ее хорошо встретили. Приглашали меня приехать, даже стадо сулили выделить, чтобы мне было чем там заниматься». Ф. поинтересовался: «Стадо какое – свиное?»

Расстались в седьмом часу. Ф. рванулся было погулять, но тут пошел дождь, и Ф. завалился спать. Около восьми подскочил, перебрался на мою постель, после девяти вообще вырубился, уже у себя. Его хватило до пятого часа утра.

…Блуждая возле музея Белого, позвонил Ф. Поделился размышлениями. По мобиле… Очень приспичило. Фетовский дактиль: «Буря на море и думы, / Много мучительных дум».

Мои сетования по поводу собственного невежества можно продолжать до бесконечности. Нельзя, между прочим, признать их полностью непродуктивными. Вдруг из темной толщи неразберихи (так я порой представляю себе состояние своих мозгов) вырывается совершенно не ожидаемая и неожиданная строка, как эта, например: «Вне поэзии невозможный смысл откроется…»

М. б., потом удастся додумать.

Так иногда получаются лучшие мои стихи.

Вчера, в фильме Сванидзе о Пастернаке, несколько раз мелькнул в дачном, видимо, интерьере Чух[онцев]. Зачем Сванидзе отвел ему эту эпизодическую роль? Зачем ему понадобилось, чтобы Чух выразил симпатию К. И.? И сбивчиво прочитал детские стихи? Меланхолический и бездетный Чух. Сванидзе был нужен авторитет в чистом виде.

Вечером торчим у телевизора. Передача Архангельского. За столом Гандлевский, Николаева, иностранец Миша, немолодой, с асимметричным лицом (проще говоря, несколько косорыл) и Мария Степанова, похожая на еврейского мальчика (но некрасивого). Разговор о славе. Я только что прочла в «Шраме» Омри Ронена его очерк «Слава» и перечитала у Ф. «Условия славы», эссе, от которого оттолкнулся Ронен. Сидящие за столом о славе говорили корыстно или банально. Прочли по одному стихотворению. Самое внятное – у Гандлевского, памяти матери, похороны под звуки победных маршей по поводу 9 Мая… Гандлевский о славе тоже высказался наиболее внятно, я бы сказала, интимно: жизнь тяжелая, слава, применительно к ней, тоже вещь нелегкая. Что-то в этом роде, не настаиваю на точной интерпретации. Хорошие были стихи. В недавней книжке, которую рецензировал Ф., их нет. К слову сказать, по поводу этих стихов опять вспомнился Ронен. В первой книжке «Из города Энн» его совместный очерк о маршах… А «отщепенец», опять же, рифмуется с пассажем из рецензии Ф.

И Тютчев, упомянутый Г., тоже в рецензии присутствует. Мне очень не нравится и настораживает то, что у Г. я слишком легко улавливаю все подоплеки и нисколько не напрягаюсь, читая его контексты. М. б., я ошибаюсь. Все, что он говорит и пишет (то, что известно мне), – для меня предсказуемо, все это в моей подсознанке уже сидит. Все, безусловно, исполнено с достоинством и безукоризненно.

Утром Ф. дал почитать свою новую большую подборку. Удивительно, но в ней звучит похмельный синдром… Это, возможно, и не минус. Сказалось состояние, в котором он составлял подборку.

В интернете он нашел рассказ какой-то