Правосудие Темного мира, или Ван Хельсинг из Саратова - Рита Роу

А еще родные и друзья. Я воспринимал их как нечто естественное, ежедневное. А теперь? Я один. Ни мамы, ни друзей, ни подружки.

Новый приятель — и тот зомби.

А работа? Да что это за работа — крошить нечисть? Зачем её уничтожать, для чего и для кого? Кому они мешают? Тут ведь нет людей.

Но, как выяснилось, я ошибался.

15

Дома, загнав себя в никотиновую интоксикацию, я лежал и пялился в резной потолок. Жрать уже не хотелось, как и читать, а тем более писать мемуары.

Я лежал и понимал, что скатываюсь в депресняк. Глубокий такой, качественный депресняк, который без эндорфинов не вывести одному.

А где взять-то их, ебучих эндорфинов? Обкуриться и умереть остается.

Я лежал и глазел в раскрытые створки шкафа. «Горшочек» сегодня не варил. То ли сбой в системе, то ли дверцы надо было закрыть.

Встал, поплелся через метры мрачного безмолвия к интерьеру. Выплюнул волосы, что попали в рот. Матюгнулся.

Открыл створки.

— Кроссовки, сорок пятый размер, удобные.

Закрыл створки. Тишина. Подождал минуту, ну так, чтобы информация впиталась. Открыл.

— О-о-о… — вырвалось само собой, с придыханием.

На нижней полке лежали черные кроссовки, ноунейм, но на вид фирменные.

Бля… работает!

Закрыл створки.

— Белые хочу! — зачем-то проорал зычным басом.

Открыл. Вуа-ля, епти! Белые.

В тупом мозгу качка прострелило. Я снова схватился за створки. Петли подозрительно скрипнули. Понял-принял, смажу.

— Курочку жареную, килограмма два. Картошечки с маслицем, соленых огурцов и «Хеннесси» с колой, — нежно, растягивая слова, произнес я, аккуратно закрывая створки.

Сложил руки в молитвенном жесте.

Пять… четыре… три… два… один.

Из шкафа потянуло таким ароматом, что руки дрогнули. Не веря своему обонянию, я потянул дверцы на себя.

Челюсть повисла, глаза полезли из орбит.

Господи, спасибо тебе за чудеса твои. Ибо только чудом это можно назвать.

Внутри белой скатерти, завёрнутой, словно хинкалий, лежало то, что я просил. Яства, за которые можно убить.

— Спасибо… спасибо, — мычал я под нос, таща заветную ношу к кровати.

Пиздец, я тупой. Как же сразу не догадался еды попросить. Ездил тут по району, упырей пугал.

А тут всего лишь: «Сезам, откройся!»

Я жрал как свинья. Честно. Вытирал жирные руки о скатерть, облизывал пальцы, давился, но продолжал жевать, заталкивая пищу в пищевод, запивая всё отборным бухлом.

Жир от курицы тек по пальцам, пачкая не только скатерть, но и постель.

Пофиг. Теперь я могу попросить что угодно.

Через час после трапезы глянул на выпирающее пузо и хмыкнул. Надо начать тренироваться. В планке постоять, побегать вокруг замка.

Но это завтра. А сегодня — зажор.

Срач после меня остался знатный. Я не слышно, как придурок, прогарцевал к шкафу.

Заговорщически зыркнул глазами и с надеждой произнес в открытые створки:

— Горничную хочу. В платьице коротком, с фартуком ажурным и мягкой такой метелочкой. Сигареты и… ВДшку для петель.

Сука, запамятовал… ту, разноцветную штуку для уборки пыли. Закрыл створки. Открыл.

Ну конечно же… зачем мне баба. Иди дрочи в сауне, Палачов. И сигарет не дали. Шкафчик явно из этих был, зожников.

На полке стоял только бутыль с какой-то жидкостью. Не знаю, что это за жижа, но воняла она соответственно запросу.

Понял. На людей не работает. На никотин тоже. Лампа Алладина, с ограничениями.

16

Наутро о пробежке не было и речи. Я болел от ебучего похмелья так сильно, что головы поднять не мог.

Во рту Сахара, в голове — ведьминский шабаш. Ладно хоть сердце не сбоило, и на том спасибо.

— Воды, — шептал я шкафу, тянул руку, как прижатый арматурой зомбак. Эффекта ноль.

Да кому нахер сдались мои мольбы. Я пополз, как раненый партизан, по махровому ковру, дотянулся до ручки, прохрипел внутрь о двадцати литрах минералки. И заглох в ожидании.

Раз Миссисипи… Два Миссисипи…

Шкаф, естественно, сжалился. Выдал мне два ящика святой красноусольской водицы. Я лежал распятым преступником на полу и тяжело дышал, вливая в засохшие губы пузырьки воды.

Водопой частично вернул меня к жизни.

Ненароком вспомнил мертвого испанца, кореша нового. С его скоростью он только через неделю притащится, а то и более.

Стыдно, сука, как-то стало. Надо было взять его с собой. В багажнике бы потрясся пару минут, зато сытый и довольный ходил бы под окном. От невеселых мыслей сдавило гортань.

Я поднялся. Попросил ручное зеркало, бритвенную машинку, трусы, носки, нормальную одежду, сланцы и свежее постельное белье из Иваново.

Спустился на дрожащих ногах в сауну, принял оживляющий душ. Выставил зеркало и сбрил нахер шевелюру под ноль.

Жесткий ежик темных волос непривычно царапнул ладонь.

Заебись. Вот так-то лучше, как новобранец в армейке.

Вернулся в комнату, собрал весь срач. Губы были вытянуты в тонкую линию. Зубы крепко сжаты.

Настроение портилось всё больше и больше. Хотелось рвать и метать. Я пыхтел, как дикобраз, приводя хату в порядок.

Сам, всё сам. Как всегда, один.

Оделся в нормальную российскую одежду. Натянул кроссы. Сланцы бросил сохнуть на подоконник. Испорченное белье и остатки еды сложил в огромные котомки из простыней и «запросил» штыковую лопату.

Сегодня будут похороны. Грязного белья и разгульного образа жизни.

Всё, завтра — просушка, интервальное голодание и спорт.

Только так. Выжигать калёным железом одиночество.

Я вышел к озеру. Мертвую тушу давно унесло ко дну. Глазастая голова лежала и разлагалась. Всё как положено. Испанец оценит.

Не знаю, едят ли мертвяки мертвечину. Да и знать не хочу. Обещал накрыть поляну и проставиться — значит, накрою.

Я же не пиздабол какой-то.

Кинул два мешка под дерево. Махнул лопатой. Прям как в детстве, в огороде. Солнце пекло нещадно, я сбросил футболку. Кроссы отложил в сторону. Сверкнул бицепсами и навалился на черенок.

Блядь, семь потов сошло за десять минут, алкашка вышла под ноль, с шипением испаряясь на солнце. Силовые в такую жару — убийство организма. Но надо. Я глотнул минералки и дальше стал махать садовой утварью.

Скинул ночной гудёж в яму, прыснул ВДшкой и поджёг. Полыхнуло, мать его так, словно сжег чучело на Пасху. Я только в сторону отбежать успел, как там еще что-то рвануло.

Нихуёво так рвануло. Курицу, что ли, разорвало на части?

Подходить близко не стал. Быстро покидал землицу сверху, схватил одежду и дал по съёбкам.

Мертвая башка осьминога слепо уставилась вслед.

17